И вот дверь резко распахнулась. И вошли несколько человек. В первое мгновение мне показалось, что они внесли большой тюк. Я пригляделась… Не может быть! Разум отказывался верить глазам. Это был ОН… Он, мой Адольф. Но, Боже, в каком он был виде… Если бы это был кто-то иной, то можно было бы подумать, что это человек вдребезги пьян и не соображает, что происходит и куда его тащат. Но мой любимый вообще не пьет ничего, кроме родниковой воды…
Его положили на постель. Мелко дрожа, он издавал странные звуки, от которых все у меня в душе перевернулось — это было похоже на мычание вперемешку с бульканьем, точно он силился что-то сказать… Побуждаемая стремлением помочь, я выскочила из своего угла и кинулась к нему. Его били судороги. Я не знала, чем ему помочь, и просто оцепенела, опершись о туалетный столик, не в силах ни крикнуть, ни что-либо предпринять.
А в это время в комнату сначала ворвался герр Раттенхубер, и остановился как вкопанный, глядя на то, что происходи с моим любимым, потом прибежал врач, а следом за ними в сопровождении вооруженных людей в форме ваффен СС (что означало конец всех писаных и неписаных правил) стремительно вошёл Рейнхард Гейдрих. В начавшейся суете меня оттеснили в сторону, и я, пребывая в состоянии сильнейшего шока, не вникала в это все, и лишь неотрывно смотрела на Адольфа… Его личный врач даже не пытался что-то предпринимать, и я поняла, что это КОНЕЦ.
И когда я это поняла, то кинулась к своему возлюбленному и склонилась над ним. В этот момент его стали сотрясать такие сильные конвульсии, что кровать ходила ходуном. Это была агония… И тут же непроизвольный вскрик вырвался из моей груди. Я отшатнулась: он изменился. Резко, мгновенно. В этом жутком существе теперь лишь слегка угадывались черты великого фюрера и моего возлюбленного. Глаза его выкатились из орбит и бессмысленно вращались. Все мышцы его лица беспорядочно дергались, создавая страшные гримасы. Пена собралась в уголках его губ. А с кожей его происходило что-то странное: она словно бы вмиг высохла и стала землисто-серой, покрывшись глубокими морщинами.
Я стояла и смотрела на все это, не в силах заставить себя наклониться к нему. Я видела, как на подушке остаются клочки его волос… Что-то до такой степени чуждое и злобное колотилось внутри этого тела, что меня обуял мистический ужас. Человек ли это вообще? Человек не может ТАК умирать! А ведь я ложилась с ним в одну постель…
Мне было нехорошо. Меня мутило, ноги подкашивались, в глазах все плыло. Никому, казалось, не было до меня дела.
Он затих внезапно — и вытянулся на постели, став словно больше ростом, чем был. На лице его застыла жуткое, нечеловеческое выражение: зубы оскалены, глаза выпучены, рот перекошен. И тогда я закричала…
Я не слышала собственного крика. Я слилась с ним, потонула в нём — я сама была этим воплем ужаса и безнадежности. Я рассыпалась на тысячи кусков — меня больше не было. Меня не могло существовать БЕЗ НЕГО.
Гейдрих что-то недовольно произнёс с таким брезгливым видом, будто досадовал на назойливую муху, и тут серая пелена промелькнула перед моими глазами — словно кто-то быстро задернул и снова отдернул занавеску. Примерно так же срабатывает шторка в фотоаппарате. Щелк — и готов новый кадр.
Я лежала на постели в каком-то незнакомом месте и смотрела в потолок. Наверное, это была психиатрическая больница. Очевидно, мой разум просто выбросил из памяти тот отрезок времени, что прошел от момента потрясения до попадания сюда…
«Ну вот и замечательно, Господи, я теперь сумасшедшая», — подумала я с облегчением.
Легкий сквознячок обдувал обнаженные части моего тела. Странные запахи витали в воздухе, навевая мысли одновременно и о тропиках и о церкви. Фимиамами пахло вполне отчетливо. Постель была мягкая и просторная — впрочем, это могло быть иллюзией. Что самое удивительное и приятное — все, произошедшее до того, как я обнаружила себя здесь, не вызывало во мне никаких эмоций, словно было вовсе и не со мной. Я вспоминала жуткое чудовище, в которое превратился мой возлюбленный — и оставалась равнодушной. А ведь прошло всего лишь несколько секунд! Или больше? Что если я больше не могу правильно воспринимать время? Ну и пусть… Пусть… Это оно, моё любимое сумасшествие. Я ведь знала, что люди сходят с ума от сильнейших потрясений — так со мной и произошло. О, как сладко безумие! Только бы меня не начали лечить. Я не хочу больше испытывать подобного тому, что я пережила…
Я приподнялась, огляделась, и затем села на постели, с намерением изучать мир своих иллюзий. Мир был весьма неплох, если можно так сказать о комнате с белыми стенами и минималистичной обстановкой в виде кровати, низенького столика и двух мягких пуфов. Глядя на эти пуфы, я подумала: «Я что, живу тут не одна? Или второй пуф поставили для врача, который придёт меня лечить?» В комнате имелось большое приоткрытое окно, но мне пока было лень вставать и выглядывать через него.
