Я опять почувствовал резкую боль в спине, как раз в том месте, куда попал осколок. Слегка застонав, сел на обломки сарайчика.
Минут через пять, может, десять вниз спустились двое полицейских. Посмотрели, поцокали языками.
– А как ты из машины вылез? – спросил один.
Я посмотрел на лежащую на боку «Альфу». И правда – как же я из нее вылез? Но не говорить же полицейскому, что не помню. Сказал, что через правую дверь. Коп критически посмотрел на щель между дверью и землей и недоверчиво покачал головой. Попросил документы. Я безуспешно попытался просунуть руку в ту щель, через которую, якобы, только что вылез.
– Ладно, не надо, – сказал полицейский, с интересом наблюдавший за моими попытками, – Сейчас эвакуатор вызовем, поднимем машину.
Эвакуатор ждали недолго. Зацепив бедную «Альфу» своим манипулятором, он поднял ее из кювета и поставил себе на платформу. Тогда я смог уже достать документы.
Подъехала скорая помощь. Врач выскочил и подбежал ко мне, начав ощупывать руки и ноги. Спросил про жалобы. Я ответил, что болит спина. Из машины скорой помощи выскочили два медика с носилками и стали меня на них укладывать. И тут я вспомнил, что в бардачке «Альфы» остался пистолет, отпихнул медиков, вскочил с носилок и подбежал к начавшему, было, уезжать эвакуатору. Залез на платформу и вытащил из машины «Берету».
У полицейских от этой картины глаза полезли на лоб. Один даже схватился за кобуру. Я поспешил их успокоить, сказав, что разрешение имеется. Нашел его и отдал вместе с пистолетом. После проверки и то и другое отдали назад и, сев в свою машину, отчалили вслед за эвакуатором.
И тут у меня подкосились ноги. Будто кто-то вдруг вынул из них все кости, оставив только мягкие ткани. Я как стоял, так и грохнулся на землю, не в силах подняться. Медики подскочили и, с трудом приподняв мою, прилично располневшую на итальянских харчах тушу, положили на носилки и вкатили в заднюю дверь санитарного фургона. Дверь захлопнулась и фургон тронулся.
В больнице тут же потащили на рентген. Просветили все, включая руки, ноги и голову. Я с интересом наблюдал, как на экране монитора врача появляются изображения моих костей. Попросил, чтобы переслали мне потом по электронной почте. Кто его знает – может, пригодится когда-нибудь. Да и, вообще, прикольно иметь свой полный скелет. Врач записал адрес почты и обещал переслать. Минут пять он рассматривал снимки, потом сказал, что, вроде, все в порядке. Единственное, что ему не понравилось – один позвонок был немного смещен. Как раз тот, куда три года назад ударил осколок. Я сказал ему, что в том месте у меня была травма. Шрам ведь мог быть и не от осколка, а от чего угодно. Не буду же я ему правду говорить. Еще примет за террориста.
Привезли в палату. Я, слава Богу, не лежал в московских больницах, но, если сравнивать с тем, что видел в подобных заведениях Серпухова и Куйбышево, то это просто небо и земля. Но ведь Пистойя – это же не Рим. В нашем понимании – это захудалый провинциальный городишко, районный центр, в котором проживало не более ста тысяч населения. Там даже автомобильных пробок нормальных никогда не было.
Всего в палате было четыре места. Все были заняты. Пациенты были пожилые и общительные. Сразу же познакомились. Поначалу не хотелось говорить, что я из России. Черт его знает, какая на это может быть реакция, а что мне здесь было нужно меньше всего, так это споры о политике. Но потом все равно пришлось признаться. Меня выдал врач, который о моем гражданстве узнал из документов.
Информация о том, что я русский, вызвала заметное оживление. Вопреки опасениям, меня не стали обвинять в бомбардировках несчастных украинцев и сирийцев. Двое моих соседей вообще оказались коммунистами и стали говорить, что Россию всегда поддерживали и поддерживают. Эти наивные люди, похоже, думали, что в России до сих пор коммунизм. Естественно, я не стал их разубеждать. Политические дискуссии никогда не доставляли мне удовольствия.
Те двое коммунистов были местными, пистойскими. Третий – пожилой мужик, лежащий здесь после операции на сердце, был из Флоренции. На следующий день, после того, как я появился в больнице, к нему приехала дочка – женщина чуть постарше меня. Хотя, конечно, возраст итальянских барышень угадать обычно бывает нелегко. В основной своей массе итальянки стройные и за собой следят. Но лицом они редко бывают удачные – в основном, очень темные и пучеглазые.
Перла, как звали дочь моего соседа, в этом плане выгодно отличалась от своих соотечественниц. Ее можно было даже назвать симпатичной. От меня не укрылось то, что во время посещения своего отца она то и дело бросала в мою сторону мимолетные взгляды. Не знаю, о чем они там между собой шептались, но по некоторым признакам можно было предположить, что обсуждение моей персоны входило в список тем их разговора.
