– Скажите, – обратился к старшему стюарду Ларри, – почему официант пытался поджарить тост на керосиновой плитке?
– Еще глупой, – последовал ответ. – У нас работает только опытный персонал. В Пирее его разоблачат.
– Разоблачат? Это как? – спросил Ларри, заинтригованный.
– Дорогой, старший стюард очень занятой человек, не надо его задерживать, – поспешила вмешаться мать. – Я буду вареное яйцо.
– Благодарю вас.
Старший стюард с достоинством ей кивнул и ушел на кухню.
– На твоем месте я бы заказал сырые помидоры, – сказал Ларри. – Ты видела, как их здесь готовят на гриле. Страшно подумать, что они сделают с вареными яйцами.
– Ларри, не говори глупости, – возразила мать. – Вареное яйцо невозможно испортить.
Она ошиблась. Когда через десять минут ей принесли два яйца, они оказались сваренными вкрутую, к тому же с них еще и сняли скорлупу заботливыми, но грязными пальцами.
– Вот! – радостно воскликнул Ларри. – Отлично! И сварены как надо, и с отпечатками пальцев, перед которыми не устоял бы и Шерлок Холмс.
Матери пришлось спрятать эти птичьи реликвии в сумочку, чтобы позже выбросить их за борт, предварительно убедившись, что этого никто не увидит. Не стоит задевать чужие чувства, сказала она.
– Одно хорошо, – сказал Ларри, провожая взглядом исчезающие в воде яйца. – Когда мы сойдем на берег после трех дней строгой диеты, ограниченной обжигающим узо, мы будем стройные, как мелкие рыбешки, и развеселые, как Бахус.
Но и он ошибся.
Ужин из трех блюд по греческим меркам можно было считать эпикурейским. За холодными закусками последовали такие же «горячие» блюда, поскольку их подали на холодных тарелках. При этом официанты, как водится, постоянно собачились. Но все было съедобным, и единственным недоразумением оказался глаз каракатицы, который Марго обнаружила в своей закуске. Мы явно перебрали с «Доместикой»[14] и встали из-за стола благодушные, на нетвердых ногах.
– Пойдете в ночной клуп? – спросил стюард, провожая нас из зала.
– Почему нет. – Ларри сразу ухватился за эту идею. – Давайте устроим оргию среди пальм. Мать, ты еще не забыла, как танцуют кадриль?
– Я не собираюсь устраивать представление, – с достоинством ответила она. – Но я, пожалуй, выпью кофе с рюмочкой бренди.
– Все в порочный ночной клуп! – Ларри зигзагами вел мать по палубе. – Там нас ждут накурившиеся опиума восточные красотки. Марго, ты не забыла вставить самоцвет в пупок?
Мы явно засиделись за трапезой, а в ночном клупе жизнь уже била ключом. Три знакомые толстухи вместе с другими пассажирами под звуки венского вальса отвоевывали себе местечко на миниатюрном танцполе, что напоминало толкотню рыб в неводе. Все на редкость неудобные стулья и диванчики были заняты, но материализовавшийся из ниоткуда старший стюард повел нас к самому освещенному месту у всех на виду – столу для почетных гостей. По дороге он нам сообщил, ко всеобщему испугу, что этот столик для нас зарезервировал лично капитан. Мы было запротестовали, что предпочитаем незаметный столик в темном углу, но тут, увы, нарисовался капитан собственной персоной – очень смуглый, романтически сплавленный грек с несколько избыточным весом, что, впрочем, делало его привлекательнее на левантийский манер.
– Мадам. – В его устах это прозвучало как комплимент. – Я счастлив видеть вас и вашу очаровательную сестру на борту нашего судна во время его первого плавания.
Слова капитана (о чем он не догадывался) прозвучали оскорбительно. Мать про себя подумала, что он из числа «этих мужчин», как она выражалась; Марго же, при всей любви к матери, явно обиделась, ибо трудно не заметить разницы между женщиной семидесяти с лишним лет и хорошо выглядящей тридцатилетней. Несколько секунд судьба капитана висела на волоске, но потом мать решила его простить – иностранец, в конце концов, и Марго тоже его простила – хорош собой. Лесли глядел на него с подозрением, видимо полагая, что дыра в носу корабля свидетельствует о его заниженных мореходных стандартах. И только Ларри в подпитии благодушно находил всех людей достойными. С обходительностью старшего официанта капитан рассадил нас за большим столом, сам сел между матерью и Марго и одарил нас улыбкой, так что золотые коронки засверкали, подобно светлячкам, на его смуглом лице. Он заказал напитки, после чего, к ужасу матери, пригласил ее на первый танец.
– О нет! – отрезала она. – Боюсь, мои танцевальные дни остались далеко в прошлом. Пускай теперь дочь танцует.
– Но, мадам, – взмолился капитан. – Вы моя гостья. Вы не можете отказаться.
Он это проделал так мастерски, что она, к нашему изумлению, пошла за ним, как кролик за горностаем.
– Она же не танцевала, с тех пор как в двадцать шестом умер наш отец, – чуть не задохнулась Марго.
– Совсем с ума сошла, – мрачно изрек Лесли. – Ее хватит инфаркт, и нам придется устроить ей погребение в море.
Сама она на это точно не рассчитывала. Мать часто перебирала варианты, где бы она хотела быть похороненной.
– Скорее, эти толстухи ее просто затопчут, – сказал Ларри. – Выйти на этот танцпол смерти подобно. Все равно что на арену со слонами-отшельниками.
