Уже разворачиваясь, «Посейдон» с жутким треском врезался в причал. Скорость была совсем небольшая, и я думал, что нас лишь слегка тряхнет. Но я ошибся. Показалось, будто мы налетели на мину. Моя семья превратилась в кучу-малу. Три толстухи, спускавшиеся по трапу с верхней палубы, полетели вниз – это был настоящий камнепад. Собственно, попадали все, включая капитана. Ларри рассек лоб, мать ушибла ребра, а вот Марго всего лишь порвала чулки. Капитан резво вскочил на ноги, разобрался со штурвалом, отдал команду машинному отделению и, черный от бешенства, зашагал на мостик.
– Пападопулос! – заорал он несчастному первому помощнику, который с трудом поднимался, пытаясь остановить текущую из носа кровь. – Осел, идиот, незаконнорожденный сын турка! Ты почему вовремя не бросил якорь?
– Капитан, – проговорил тот через окровавленный носовой платок, – вы же не дали мне команды.
– Я что, один тут должен всем заниматься? – возопил тот. – Крутить штурвал, руководить машинным отделением, собирать музыкантов, знающих греческие песни? Матерь Божья! – Он обхватил лицо руками.
А вокруг уже стояла какофония, какую обычно поднимают греки в Ситуации с большой буквы. Это была сцена из Трафальгарской битвы.
– Морской круиз. – Ларри протирал глаза. – Отличная идея, мать. Я тебя поздравляю. Назад, с твоего позволения, я полечу. Если, конечно, мы живыми выберемся на берег.
Охромевшим пассажирам наконец разрешили покинуть корабль. Ковыляя вниз по трапу, мы увидели в носовой части «Посейдона» вторую, практически такую же дыру, только с другой стороны.
– По крайней мере вдвоем они лучше смотрятся, – мрачно изрек Лесли.
– Глядите! – воскликнула Марго, когда мы уже стояли на пристани. – Это же бедные оркестранты.
Она им помахала, и трое старичков отвесили ей поклоны. Скрипач рассадил лоб, а у тубиста была заклеена пластырем переносица. Раскланявшись с нами и восприняв наши знаки внимания как явную поддержку, которая поможет им восстановить достоинство, грубо попранное бесславным изгнанием прошлой ночью, они, как один, повернулись к капитанскому мостику, с вызовом вскинули свои инструменты – тубу, тромбон и скрипку – и заиграли.
Это было «Только не в воскресенье».
Венеция – один из самых красивых европейских городов, где я всегда бывал мимоходом, по дороге куда-то, не имея времени толком ее изучить. И вот однажды, нестерпимо жарким летом, устав от работы и чувствуя потребность в перемене, я решил провести неделю в Венеции – отдохнуть и узнать ее поближе. Приятные каникулы в такой обстановке – ровно то, что мне нужно. Как же я потом пожалел о своем решении! Знай я заранее, чем все обернется, я бы отправился в Нью-Йорк, или Буэнос-Айрес, или Сингапур и моя нога уж точно не ступила бы на эту несравненную землю.
Я проехал через прекрасную, единственную в своем роде Францию, через упорядоченную Швейцарию с ее горными перевалами, где по краям дорог еще лежали неприглядные серые сугробы, потом спустился в Италию и взял курс к месту моего назначения. Погода была отличная, пока я не достиг перешейка у самой Венеции. Вдруг небо чудесным образом превратилось из голубого в черное, прорезанное паутиной иссиня-белых молний, а затем обрушились такие потоки воды, что дворники сделались совершенно бесполезными и весь транспорт встал. В замершей колонне машин сотни взвинченных итальянцев в поисках какой-либо разрядки отчаянно гудели кто в лес, кто по дрова и орали друг на друга, перекрикивая шум дождя.
В конце концов, фут за футом, я добрался до гаража за перешейком и, благополучно оставив там машину, нашел дородного носильщика, а тот прихватил мой багаж. Под проливным дождем мы пустились вскачь к пристани, где меня ждала моторная лодка, чтобы отвезти в отель, в котором я забронировал номер. К тому моменту, когда мы загрузили в нее вещи и я расплатился с носильщиком, чемоданы впитали в себя всю влагу, а мой хлипкий тропический костюм висел на мне, как мокрая тряпка. Однако стоило лодке набрать ход, как ливень превратился в легкую морось; она повисла над каналами, подобно вуали из тонкого батиста, затянув желтовато-коричневые, бурые и розоватые дома, отчего они стали похожи на поблекший пейзаж с картины Каналетто.
Мы промчались по Большому каналу и пристали к пирсу перед моим отелем. Когда мотор поперхнулся и заглох, с нами поравнялась гондола, управляемая печальным, насквозь промокшим гондольером. Двое пассажиров укрылись от ненастья под большим зонтом, так что их лиц я не видел, но, когда гондола прошла мимо нас и свернула в узкий боковой канал, который вел к дому Марко Поло, я услышал из-под зонта всепроникающий женский голос с британским акцентом, явный продукт Роудин-Скул, недешевой частной школы для девочек.
– Неаполь – это та же Венеция, только воды поменьше. – Женский голос звучал почти как флейта.
