Он бросил быстрый взгляд на Молчуна. У них не было привычки делиться со случайным «пассажиром». На конечной остановке тот мог получить только пулю. Но Кальмар, казалось, пропустил этот взгляд. Хотя у него тоже были похожие принципы.
— Ладно, сейчас я быстро сварю суп, и у меня есть заначка джина! — сказал гостеприимный хозяин.
— Отлично, друг! — улыбнулся Молчун. — Нам есть за что поднять стаканы!
И действительно, ужин с хорошей выпивкой удался на славу. Налетчики вспоминали былое, строили планы на новое дело, весело смеялись. Хотя мысли, бродившие в их головах, не отличались весельем, и единодушия в них не было…
Рыбный рынок находился в старой части города, неподалеку от грузового и пассажирского портов. Он располагался на вымощенной булыжником площади, по периметру которой стояли ратуша со старинными часами, несколько магазинов, рыбный ресторанчик и кафе-кондитерская. Им вряд ли удалось бы успешно сосуществовать на одной территории, но рынок работал только с рассвета до восьми часов. После этого прилавки, вместе с торговцами и остатками непроданных рыбы, крабов, омаров и других морепродуктов исчезали, упругие струи воды с моющим порошком ударяли в булыжник, смывая весь мусор, который тщательно собирался и вывозился уборщиками в резиновых перчатках и длинных брезентовых фартуках, мыльная пена уходила в чугунные решетки канализации, мостовая быстро высыхала.
К девяти на месте прилавков уже стояли столики и стулья, за которыми посетители завтракали или просто пили кофе с пирожными и булочками, ничто не напоминало о только что жившем здесь полноценной, насыщенной жизнью рынке. В воздухе витали вкусные запахи свежей выпечки, американо, эспрессо и капучино, аппетитный дух тлеющих в гриле углей; в них не вплетались даже запаховые оттенки сырой рыбы, которые могли испортить кулинарные ароматы. Собственно, таковым было условие для всех арендаторов.
Кальмар, оседлав старенький мотоцикл, приезжал на работу затемно, когда приходили с моря рыбацкие баркасы, полные утренним уловом. Он торговал всем, чем богат океан, без особой специализации: и рыбой, и креветками, и устрицами. Часто к нему приходили какие-то люди, непохожие на покупателей. Они о чем-то переговаривались и уходили, иногда оставив ему какой-то пакет, а иногда забрав такой пакет у него. Собственно, никто из окружающих не обращал на это внимания — жизнь не исчерпывается утренними часами, мало ли какие дела есть у каждого торговца, когда рынок закрывается. Хотя полиции эти визиты были бы интересны, так же как и то, что незнакомцы передают и получают через Джека Клэптона. Но в полицию никакие настораживающие сигналы не поступали, рядовой торговец ничем себя не скомпрометировал, поэтому интересоваться нюансами короткой рассветной жизни рыбного рынка оснований у полиции не имелось.
В конце очередного торгового дня, точнее утра, Кальмар убрал прилавок, сложил в пластиковый пакет половину небольшого лосося и два крупных куска тунца, остальную непроданную продукцию сдал за четверть цены в ресторан, получив часть расчета двумя бутылками джина вместо одной, что вызвало улыбку у пышноусого хозяина.
— Стал больше пить, Джек? — добродушно спросил он. — Но кто пьет один, тот чокается с дьяволом!
— Не волнуйся, Альфонсо, сегодня я иду в гости…
— Ну, если так — удачи!
В подсобном помещении Кальмар принял душ, вылив на себя бутылочку шампуня, чтобы отбить въевшийся в тело рыбный запах. Но на самом деле рыбий дух въелся не в тело, а в мозг — он преследовал Джека Клэптона всегда, как бы долго и тщательно тот ни мылся. Словно он на самом деле был настоящим кальмаром и никак не мог избавиться от присущего ему запашка, который, по его мнению, чувствовали и все окружающие. Чтобы исправить положение, он прыскал на себя по полфлакона «Ромашки» и поэтому если и был чем-то известен на рынке и вокруг него, то отнюдь не рыбным духом, а удушливым запахом дешевой парфюмерии, за который получил прозвище Одеколонщик.
Приведя себя в порядок и заменив вымышленный рыбный дух на реальное амбре «Ромашки», Джек поехал на Побережье Бродяг. Почти в самом конце он нашел небольшое бунгало с заколоченными окнами — верным знаком того, что в нем никто не живет, кроме, может быть, бездомных.
Незапертая дверь со скрипом открылась. Даже при скудном свете из небольшого окна в задней стене было видно, что внутри бунгало имело столь же жалкий вид, как и снаружи: покрытые плесенью щелястые стены, подпертый толстой доской просевший потолок, с которого то и дело сыпалась какая-то шелуха, два подобия кроватей по углам и стол без скатерти, за которым сидели двое не очень аккуратных мужчин, напряженно вглядывающихся в сторону скрипнувшей двери. На вид одному было лет тридцать пять, второму немного поменьше.
