Сначала мы направляемся в столовую за столь необходимым чаем: «эрл грей» для него и «дарджилинг» для меня. Мы уносим их в офис и садимся рядом, обсуждая, что следует сказать, и заодно проводим небольшое исследование на компьютере. Хотя я и раньше знала об этой проблеме, я понятия не имела, насколько сильно наши моря переполнены мусором: пластиковыми пакетами, обертками от конфет, крышками от бутылок и синтетическими волокнами от одежды. Скоро в море пластика будет больше, чем рыбы. Бедные птицы постоянно принимают эти противоестественные предметы за еду. Девяносто процентов всех морских птиц в настоящее время потребляют пластик (цифра, которая астрономически возросла с 1960 года, когда она составляла всего 5 процентов). К 2050 году этот показатель может составить ужасающие 99 процентов.
Это губительно не только для самих птиц, но и для здоровья экосистемы в целом. Я считала регион Фолклендских островов одним из самых нетронутых уголков в мире, но даже здесь наш мусор мучает и убивает пингвинов.
– Вы злитесь, Вероника? – спрашивает сэр Роберт таким серьезным голосом, каким я никогда его не слышала.
– Я в бешенстве, – отвечаю я.
– Ну что ж. Прямо сейчас и будем снимать.
Он звонит Лиаму, который устанавливает камеру снаружи лоджа. Я произношу свой текст, и мой голос срывается от ярости, но каждое слово на своем месте, такое же звонкое, как хрустальные люстры в гостиной Баллахеев.
После сэр Роберт пожимает мне руку.
– Вероника, спасибо вам. Это было… это было просто идеально.
Он выглядит восхищенным.
Чтобы немного отвлечь Дейзи, я решаюсь показать содержимое моего медальона. Мне требуется как следует собраться с духом, поскольку эти вещицы имеют большую сентиментальную ценность. Тем не менее вечером я веду ее в свою комнату и позволяю ей снять цепочку с моей шеи, что она делает с должной осторожностью и почтением. Она возвращает медальон обратно мне. Я нажимаю на защелку, и медальон открывается.
– Это прядь волос моего любимого отца, а это – моей матери. – Я кладу русые и каштановые волосы в ее протянутую ладонь. – Они погибли, когда я была еще девочкой.
Дейзи смотрит вниз на скрученные пряди, молчаливо и почтительно. О следующих двух говорить будет еще труднее. Я вытаскиваю локон очень темных волос, который все еще ярок и красив, как будто его только вчера срезали с любимой кудрявой головы.
– Это от молодого человека по имени Джованни, которого я когда-то любила.
– О-о-о! – Она смотрит на меня во все глаза, как будто не может поверить, что я когда-то была достаточно молода, чтобы влюбиться.
– Он был дедушкой Патрика. – Я не жду, пока она посчитает все в голове. Я быстро двигаюсь дальше. – А это, – говорю я, беря последнюю крошечную прядь волос – детских волос, волос моего Энцо, – отца Патрика.
Ну вот. Вот я и сделала это. Я все рассказала и не заплакала.
Дейзи пристально смотрит на все четыре экземпляра, но ведет себя нехарактерно тихо. Теперь я понимаю, что показывать ей волосы всех этих мертвых людей – не самый разумный способ подбодрить ее. Но есть еще кое-что, спрятанное под каемкой медальона.
– А эта прядь особенная, Дейзи, и не похожа на все остальные. – Теперь я улыбаюсь искренне, а не изображаю улыбку. – Это перышки Пипа, моего пернатого друга из Антарктиды. И вот он-то жив и здоров.
Дейзи настаивает на полноценных похоронах. Чтобы пелись гимны, читались молитвы и была проведена настоящая служба. Помню, Патрик говорил, что ее отец, Гэвин, убежденный христианин, и видимо, Бет тоже. Они воспитали Дейзи в соответствии со своими убеждениями. Я ловлю себя на том, что меня вдохновляет убежденность Дейзи в том, что Петра отправилась в рай для пингвинов. Жаль только, что я ее не разделяю.
– Как думаешь, на что похож рай для пингвинов? – спрашиваю я за завтраком на следующий день после смерти Петры.
– Ну, очевидно, там много рыбы, – говорит мне Дейзи. – Много-много рыбы.
– Должно быть, там очень воняет, – замечаю я.
– Еще как. – Она с энтузиазмом кивает, и ее глаза округляются. – Ужасно воняет. Но пингвинам нравится.
– Что еще?
– Там есть что-то вроде игровой площадки для пингвинов, с песочницей с песком, и с песочницей со снегом, и большим-пребольшим бассейном для купания, потому что все пингвины любят плавать. Они могут играть во все виды водного спорта. И еще в хоккей, и кататься на коньках. А в небе висит пятнадцать радуг.
– Пятнадцать! – восклицаю я. – Как чудесно.
– И повсюду летают пузыри, потому что пингвины любят гоняться за пузырями. И на небесах все пингвины умеют летать.
Я представляю себе стаю пингвинов, парящих в лазурном небе, ныряющих и пикирующих сквозь облака, как они это делают сквозь волны. Да, это хороший рай.
– И некоторые из пингвинов играют на арфах, – добавляет Дейзи.
– Сложно, наверное, играть на арфе, когда у тебя крылья вместо пальцев.
– Ну, они же еще используют клювы и лапы!
– Как ты думаешь, Петра сейчас играет на арфе? – спрашиваю я.
– Конечно!
