Игрушка – всем известный и вместе с тем пугающий предмет, который дети постоянно истязают и ломают, – принадлежит иному миру и иной концепции времени, тому, что некогда связывалось (но больше не связывается) со сферой священного или с денежным доходом. Сказочная формула «жил-был» – волшебная фраза вроде «Сезам, откройся» – допускает нас к этому удивительному опыту восприятия времени, который игрушка ревностно прячет внутри себя. Ничто иное – ни предметы быта, ни товары, ни архивные документы, ни памятники, ни антикварная утварь – не может так легко освободиться от плена хронологии, причем это относится и к религиозным церемониям, и к экономической жизни. Если мы вспомним, что оба временны́х отрезка – «когда-то в прошлом» и «теперь уже нет» – существуют параллельно, станет ясно, что они полностью совпадают с длительностью игры. Поэтому у Пиноккио есть веские причины радостно повторять раз за разом: «Чудесная страна! Какая чудесная страна! Чудная страна!» – а также в порыве чувств обнять Фитиля в благодарность за его великодушие, назвав его «широкой души человеком». Сами детские безделушки могут быть сколь угодно малы, но предполагается, что держащий их в руках обладает огромной душой: ведь она смогла избавиться от «сначала» и «потом», от прошлого и будущего, от некоего вездесущего «сейчас», растягивающегося до бесконечности.
Даже в этом мире, лишенном календаря и планов на будущее, Пиноккио должен придумать «но», должен «однажды утром» (какого угодно дня, будь то четверг или воскресенье) столкнуться с «неприятным сюрпризом», который испортит ему настроение. Пять месяцев в стране раздолья завершаются превращением в осла, а это центральный эпизод всей сказки о деревянном человечке – «не жизни, а сказки, повествующей о ней», как писал другой тосканский автор[88]. Тем утром, которое уже не назвать «каким угодно», Пиноккио, почесывая голову, обнаруживает, «к своему глубочайшему удивлению, что уши у него выросли в длину больше чем на пядь». Здесь Коллоди допускает одну из уже привычных неувязок: он сообщает, что у героя «с рождения были маленькие-премаленькие ушки», хотя нам уже известно иное – Джеппетто просто-напросто забыл их сделать. Следовательно, выросшие уши, в отличие от носа, который был длинным с самого начала, – вдвойне чудесное событие, поскольку на наших глазах нечто, ранее не существовавшее, увеличивается и растягивается. Как бы там ни было, Пиноккио тут же отправляется искать зеркало, и в этом месте мы узнаем еще одну довольно важную деталь: в Стране увеселений нет зеркал, и жители этого чудесного местечка, не имеющие паспортных данных и удостоверений личности, не могут даже увидеть свое отражение и узнать себя в нем. Чтобы посмотреть на себя, герою приходится наполнить водой тазик, и тогда его взору предстает «его собственная голова, увенчанная прелестной парой ослиных ушей».
Он впадает в (притворное?) отчаяние, из-за чего в дело вмешивается «добрая сурчиха», которая живет этажом выше и называет его не иначе как «жилец». Манганелли в связи с этим резонно замечает, что в Стране увеселений есть не только мальчики, но и животные, и они как будто подыгрывают всему происходящему. К сожалению, перед нами снова своеобразный «доктор», возможно шпионящий за героем или же подосланный Говорящим Сверчком: зверек правой лапой прощупывает Пиноккио пульс и ставит ему диагноз: ужасная «ослиная лихорадка», из-за чего он «в течение двух или трех часов» (заметьте, время теперь навсегда заново утвердилось в этом краю безвременья) превратится «в самого настоящего ослика, прямо как те, что тянут за собой телегу и возят капусту и листовой салат на рынок». Вместе с приходом календаря экономическая составляющая тоже как будто желает отвоевать себе право на существование, а с ней появляется чувство вины и желание обвинить другого. Точно Адам, которого поймали на греховном поступке, Пиноккио пытается оправдаться и сваливает ответственность на великодушного друга Фитиля: «Я не виноват: поверь, милая соседка, во всем виноват Фитиль!»
Правда ли герой в отчаянии или только делает вид, но этот эпизод (очередное «но») не затягивается, потому что вот он уже натягивает на голову хлопковую шапочку, дабы прикрыть ей уши (надо сказать, на иллюстрациях Кьостри и Мадзанти этот предмет гардероба больше напоминает колпак Пульчинеллы и на вид сделан из бумаги), выскакивает из дома и бежит на поиски друга. У того, как оказывается, на голове тоже красуется «огромный головной убор, закрывающий лицо до самого носа». Когда оба снимают с себя «колпаки», происходит узнавание – они видят друг друга в новом, ослином облике. Эта сцена позволяет понять подлинный смысл той не-жизни, которая ожидает их в дальнейшем. Ее кажущуюся абсурдность подчеркивает сам Коллоди:
