Интерес Коллоди к «Золотому ослу» мог возникнуть и по еще одной, довольно весомой причине. Апулей без видимой надобности включает в роман дивную сказку, или же миф, об Амуре и Психее, в некотором смысле архетипический прообраз всех известных нам волшебных историй. Именно он придумал знаменитый зачин Erant in quadam civitate rex et regina («Жили-были в некотором государстве король и королева»); он создает сказочный мотив злых завистливых сестер и пышных королевских палат, где прячется неведомый возлюбленный; он же придумывает три невыполнимых испытания, которые девушка преодолевает, благодаря волшебным помощникам-животным. Весьма вероятно, что эта сказка подспудно связана с произведением, частью которого она стала. Она завершается «законным» браком главных героев («Так надлежащим образом передана была во власть Купидона Психея, и, когда пришел срок, родилась у них дочка, которую зовем мы Наслаждением»[91]), а сам роман, думается, можно назвать и поучительной сказкой, и рассказом (милетским или нет), а также мистерией в вышеупомянутом смысле. Ведь каждый волшебный рассказ, как нам известно, не скрывает таинство, а показывает его в фантастическом свете. С этой точки зрения превращение Пиноккио – тоже мистерия, пусть это и не явствует напрямую из текста, как в случае с приключениями Луция, ведь он самый настоящий аристофановский осел при посвящениях, или же «осел, несущий предметы тайного культа».
Это выражение (Asinus portans mysteria) приводит в своем сборнике пословиц «Адагии» Эразм Роттердамский; его книгу выпустил венецианский издатель Альдо в 1508 году. Несмотря на любовь к этому малому жанру, автор в длинном предисловии к изданию не может четко объяснить, чем он отличается от басни или загадки, посему кажется, будто все эти формы то и дело путаются между собой. Возможно, как раз по этой причине он в конце концов предполагает, что пословицы напоминают Элевсинские мистерии, поскольку в них «самые возвышенные и божественные вещи выражаются при помощи низменных и почти нелепых жестов». В этом свете высказывание об осле, несущем предметы культа, приобретает особое значение. Животное становится своего рода эмблемой, условным знаком, заключающим в себе суть всех изречений и таинств: как любая сентенция и мистический обряд, это смешное и низкое создание несет на себе и выражает собой нечто величественное. Поговорка об осле раскрывает саму суть этого жанра, а поскольку тайна, свойственная мистическим изречениям, – ее неотъемлемая часть, она в некотором роде сама становится ослом.
В попытках объяснить происхождение и смысл этого высказывания Эразм цитирует одну из схолий к стиху 159 из «Лягушек» Аристофана, в котором слуга Ксанфий восклицает: «Я ж, право, как осел при посвящениях! Довольно, положу поклажу на землю». По мнению комментатора, эта поговорка появилась из-за обыкновения нагружать на вьючное животное все, что требовалось для празднования Элевсинских мистерий. Эразм добавляет: так можно сказать про тех, кто делает работу для других, но не получает от этого никакой пользы, а только издевательства, «как и человек, подносящий остальным еду, к которой не имеет права притронуться». Именно в этом месте философ цитирует роман Апулея и любопытным образом приписывает автору превращение, которое испытал на себе главный герой: «Эта фраза как будто отсылает к Апулею, когда он притворяется ослом, несущим на себе по городам и весям (circumferentem) изваяние богини Цереры». На самом же деле несчастный, обращенный в животное Луций претерпевает все возможные невзгоды и лишь в конце его допускают к мистериям, посвященным богине с множеством имен, среди которых – Церера, Венера, Прозерпина, хотя речь, конечно, об Исиде. В посвящении ему помогает обряд, описанный в последней, одиннадцатой книге романа: герой съедает венок из роз и заново обретает человеческий облик. Гипотеза Эразма состоит в том, что все то время, пока он пребывал в шкуре осла, Луций-Апулей был связан с вышеуказанной богиней, распространял ее культ, «нося на себе» его предметы, хотя ровным счетом ничего от этого не выгадал. А еще – что обратился ослом не выдуманный персонаж, а сам Апулей из Мадавры.
Эразм предпочитает не называть один из своих источников – басню Бабрия, древнегреческого поэта III в. до нашей эры. В ней рассказывается об ослике, который нес на спине изваяние Исиды и, видя, что, куда бы он ни шел, благочестивые сторонники культа склонялись перед своей покровительницей, счел, будто они воздают честь ему и посему невероятно возгордился – до тех пор, пока возница как следует не хлестнул его кнутом и не прикрикнул: «Осел ты паршивый, ты никакой не бог, ты просто несешь его!» (Non es Deus tu, aselle, sed Deum vehis). То есть он не просто тащит на себе тяжести и не получает от этого удовольствия, но еще и не осознает, что именно делает.
