Вскоре он и сам ощутил своеобразие природы низовьев Волги, где у самого Каспия она делится на множество рукавов, образуя затоны, в которые по весне приходит нереститься осетр, почувствовал в полной мере маету полуденного зноя, когда и дождь не приносит желанной прохлады, услышал таинственную, загадочную тишину затонов, покой которых нарушают лишь шуршание камыша о днище лодки да крики фазанов, увидел серебро сверкавшей на солнце чешуи двухаршинных осетров, едва выловленных и тотчас разделанных на берегу. И узнал, каково это, когда вездесущий песок хрустит на зубах, забивает глаза и нос, просачивается сквозь ставни, едва задует юго-восточный ветер.
Мичману предстояло принять под свое командование шкоут — так в Астрахани называли «всякое мореходное судно, подымающее более 1000 четвертей муки». Это он напишет потом, спустя много лет, а когда в 1826 году отправился на поиски своего шкоута, то понятия не имел, как выглядят торговые суда. Проехав 20 верст от города, как было указано в предписании, он не нашел ничего похожего на «Святую Марию» — так назывался его шкоут. Следующие десять верст он «бестолково мыкался в многочисленных рукавах Волги, заплывая из одного ее колена в другое». Когда, наконец, встречные указали командиру его корабль, «кровь хлынула мне в голову, кажется, я покраснел». «Как теперь помню эту корму с двумя окнами, украшенными резьбою», точно в крестьянском доме Московской или Владимирской губернии, под окнами две фигуры «с открытой грудью, с рыбьими хвостами, с когтями и коронами на головах держали рог изобилия: цветы, рыбы, животные, всякая дрянь сыпались из него в пространство между окнами». Под стать корме были и мачты — на клотике грот-мачты восседал петух с распущенным хвостом, похожий на фазана. Здесь же, на баке, жил и настоящий петух, служивший будильником. Да, не таким мичман представлял в мечтах свой первый корабль. Как же он предстанет на мостике этакой разукрашенной посудины перед знакомыми офицерами в Астрахани? А если его и барышни увидят? В тот момент он, наверное, пожалел, что не остался служить на Балтике.
Каюта командира по живописности не уступала корме: посреди райского сада гулял персидский шах в окружении оленей, волков, коров и собак, а на стене, рядом с кроватью под пологом, «была изображена Сусанна, выходящая из купальни в натуральном неглиже», и подглядывающие за ней старцы, которые сидели «в персидских папахах с отверстыми ртами, выпускающие каждый по ярлычку с подписью: чохякши» — что означало полное одобрение. Если на палубе мичман изумлялся и краснел, то при виде каюты расхохотался.
После осмотра корабля пришла очередь его знакомства с командой. На шкоуты набирали вольнонаемных рабочих, которых именовали «мазуры». Когда команда выстроилась на палубе, то мичман увидел «поэму Пушкина „Разбойники“ в лицах». Кого там только не было! — татарин, калмык, армянин, астраханский мещанин, однодворец, бурлак и «чиновник 14 класса, зарекшийся не пить и не отыскивать бесчестья». Одеты они были кто во что горазд: бурлак в красной рубахе, чиновник в платье, забрызганном чернилами, калмык «почти безо всего».
Возглавлял эту разношерстную компанию лоцман, высокий, лет тридцати мужчина с красиво подстриженными в скобку волосами и окладистой бородой. Александр Михайлов — так звали лоцмана, уроженца Астрахани — одет был в красную персидского шелка рубаху, синие шаровары, заправленные в сапоги, на плечи по местной моде был накинут синий халат, рукава и полы которого оторачивал розовый коленкор.
Выяснилось, что Михайлов неграмотный, но его неграмотность не так удивила мичмана, как способность лоцмана обходиться без карты.
«— А как вы плаваете? — изумленно спросил выпускник морского корпуса.
— Да вот, барин, по лоту да по горам, — отвечал лоцман. — Кавказ куда далече виден».
Вскоре мичман убедился в справедливости поговорки о том, что одежка, по которой встречают, еще ничего не говорит о дельности человека. Народ в его команде был все здоровый, работящий, кроме чиновника, но и того приспособили к делу — «он служил им вместо гуслей». А лоцман оказался настоящим самородком мореходной науки. Он не только знал наизусть все россыпи и середки — так называли на Волге речные мели в устье и в середине реки — но и учил мичмана местному диалекту, без знания которого начинающему капитану пришлось бы туго.
«— Скоро ли дойдем мы до Харбайского селения? — спросил я лоцмана.
— Да вот пройдем ерик, что налево-то, потом обогнем вот тот рыночек, тут и видно будет Бирючью косу, а тут и ям и брандвахта; да когда б не могильный бугор, так с этого же яра можно было бы видеть карантин».
