Первого мая 1842 года Загоскин переехал на бриг «Охотск». Открывалась новая глава его жизни. О чем думал он в тот момент? Вспоминал ли Андрея Глазунова, который зимой в походе от голода ел свои сапоги? Размышлял ли с тревогой о лишениях, что ожидали его? В письме другу Загоскин признавался: труд предстоит немалый, но и цель, которую он поставил перед собой, велика — открыть «незнаемые» земли. «Если Бог приведет исполнить всё это и пробраться в кенайский редут Св. Николая, то мне слава». И молодой, полный сил морской офицер только просил у Бога твердости, чтобы перенести все испытания, а в успешном завершении дела нисколько не сомневался. «Я как-то был уверен в благополучном возвращении», — напишет он в своей книге «Пешеходная опись части русских владений в Америке, произведенная лейтенантом Лаврентием Загоскиным в 1842, 1843 и 1844 годах» (СПб., 1847). Уверенность — половина успеха, без нее и начинать дело не стоит. К тому же он хотел заставить всех забыть, наконец, о злополучном происшествии на Каспии, так круто изменившем его судьбу.
Главный правитель Русской Америки А. К. Этолин посоветовал Загоскину взять с собой креолов — сыновей русских и туземок — как более привычных «к бродячей жизни и недостатку пищи», и лейтенант, у которого еще не было опыта в организации экспедиций, последовал этому совету. И только в походе увидел, как велика разница между креолами, выросшими в Новоархангельске и привыкшими жить на обеспечении компании, и теми, кто с детства учился выживать.
Из первых получались хорошие исполнители; они работали в порту и служили матросами на кораблях, но не умели охотиться, управлять байдарой и уж тем более делать ее. Вторые умели всё: ставить ловушки и добывать зверя, плести сети и ловить рыбу, шить из шкур одежду и обувь, заготавливать впрок провизию, лечить заболевших и раненых травами и кореньями — словом, они и сами не пропадут, и другим пропасть не дадут, с ними в предстоящих испытаниях шансов выжить намного больше. Загоскин обратил внимание, что и туземки не только умело вели домашнее хозяйство, но и ловко управляли байдарой и ловили рыбу не хуже мужчин, тогда как замужние креолки из Михайловского редута не смогли ответить на самые простые его вопросы: сколько хлеба выпекается из пуда муки, сколько мыла уйдет на стирку определенного количества белья? «Не знаем-с, — говорили они, — хлеб мы получаем готовый от хлебопека, мыла дают, сколько выйдет».
Эти молодые особы были выпускницами женской школы, основанной в 1837 году супругой главного правителя колоний И. А. Купреянова. Там их научили ловко вальсировать, грациозно плясать французские кадрили, прекрасно вязать шарфы, косыночки, шапочки и читать «Мертвые души» Гоголя. Загоскин порицал такое никчемное для Америки воспитание. После отъезда Купреянова из колоний школьную программу пересмотрели. «В настоящее время каждая воспитанница учится шить и выделывать птичьи шкуры, кишечные камлеи (непромокаемую промысловую одежду из кишок морского зверя. —
По его наблюдениям, «нецивилизованных» алеутов и эскимосов, умеющих выживать в суровых условиях Аляски, с каждым годом становилось всё меньше, и причиной тому было их соседство с русскими: «Христианская вера сблизила алеутов по духу с нами; наши обычаи с жадностью перенимаются ими». Об утрате самобытности местных племен сокрушался и отец Иоанн Вениаминов (позже епископ Иннокентий), тщаниями которого алеуты перенимали новую веру и новые обычаи. Но что-либо изменить было трудно: соседствующие этносы либо смешиваются, рождая особую, оригинальную культуру, как, например, в Латинской Америке; либо один полностью поглощает другой, как случилось с жившими когда-то на Эльбе славянскими племенами, исчезнувшими во времена немецкой колонизации; либо, что бывает нечасто, оба этноса сохраняют свою идентичность, взаимно обогащая друг друга, как, скажем, татарский или башкирский с русским.
Гибкая политика компании и осторожное, без принудительного навязывания веры, миссионерство святителя Иннокентия позволили местным племенам войти в мир православия, сохранив свои культуру, язык и обычаи. В верховьях Кускоквима до сих пор существует деревня, в которой фамилии индейцев звучат совсем не по-американски: Николай, Деннис, Исай, Григори, Васили, Петруска (Петрушка) и Илуска (Илюшка); да и сама деревня, где проживает менее сотни человек, называется Николай. Даже спустя полтора столетия после продажи Аляски лингвисты обнаружили в местном языке, на котором говорят пожилые жители деревни, много русских слов: Бог, икона, Пасха, сухари, мука, масло, банка, бочка, бутылка, ключ, карты… Потомки крещеных аборигенов бережно хранят русское наследие и гордятся им. Недаром на языке их предков белый американец назывался просто «гуссук», а русский — «гуссукпиак», что означало «истинный белый человек».
