Когда Екатерина II отправляла Биллингса и Сарычева исследовать северную часть Тихого океана, то поставила перед ними не только научные и коммерческие цели: еще им поручали узнать, как подчиненные Шелихова обращаются на островах с местным населением, не чинят ли притеснений и обид. Сарычев побывал на Кадьяке в 1790 году и в своем «Путешествии по северо-восточной части Сибири, Ледовитому морю и Восточному океану» описал «селение купца Шелихова»: «Оно состоит из нескольких землянок, одного амбара и двух изб, построенных из елового лесу, который привозили за неимением здесь с восточной стороны острова Кадьяка на галиотах. В сем селении живут русские промышленники под управлением морехода грека Деларова. В одной землянке видели мы аманатов… Содержат их довольно хорошо и без строгости, позволяют во всякое время не токмо иметь свидание с родственниками, но и отпускают их на время в свои дома».
Как видим, Сарычев притеснений не нашел, а вот Биллингс счел нужным доложить начальству о полученном им доносе, который написал лекарь Мирон Бритюков. Шелихов сам нанял его в Охотске и сначала был вполне им доволен. Во время плавания он даже доверил ему, человеку грамотному, вести вместо себя записи в судовом журнале. Но во время зимовки на острове Беринга отношения разладились, а когда по недосмотру лекаря умерли от цинги несколько человек, и вовсе испортились. Дальше — хуже: Бритюков начал брать в долг товары компании, сначала понемногу, затем всё больше; вскоре сумма его долга достигла 300 рублей. В результате Шелихов расторг с ним контракт и передал его полупай одному из промысловиков. Так что у Бритюкова были все основания невзлюбить Шелихова и, как часто случается с людьми обиженными, попытаться отомстить. Случай не замедлил представиться. Узнав, что в Якутске находится капитан 2-го ранга Биллингс, Бритюков, получивший незадолго до этого окончательный расчет от компании, в ноябре 1788 года подал ему «доношение».
Главное, в чем обвинял Шелихова лекарь, — в требовании подчиняться ему одному как в плавании, так и на суше: «Объявил себя таковою важною персоною, что он имеет власть не только островитян, но и нас, верноподданных нашей всемилостивейшей государыни людей, казнить и вешать». «Казнить и вешать» — слова из указов Пугачева, бунт которого к тому времени забыть еще не успели; таким образом, лекарь фактически обвинил Шелихова в узурпации власти, что при самодержавных монархах каралось смертью.
Бритюков доносил, что на Кадьяке после вооруженного столкновения с конягами Шелихов «прибил сих безгласных народов до пяти сот человек», пленных мужчин велел переколоть копьями, а женщин и детей «до шести сотен» увел с собой в гавань. Правда, он сам же описал, как мужчины стали приходить в гавань и Шелихов возвращал им жен и детей, оставив несколько человек в качестве аманатов. И откуда взялись 500 убитых туземцев, если промысловики, прибывшие с Шелиховым, рассказывали о 300–350 напавших?
Доносчик сумбурно описывал устраиваемые конягами заговоры и нападения и расследование Шелихова, при этом особо подчеркивая личное участие Григория Ивановича в казнях: «Одного из них Шелихов застрелил из пистолета, а другого велел заколоть копьем и отнести бросить на тундру». Других захваченных в плен по его приказу убивали из винтовки, поставив затылок в затылок, что подтвердил на допросах штурман Измайлов.
О враждебном отношении жителей Кадьяка к пришлым свидетельствует вся история острова. Вряд ли в нежелании конягов вступать в переговоры виноват Шелихов: остров был открыт русскими мореходами задолго до него и с тех пор посещался военными кораблями и торговыми судами разных стран. Убийства колонистов продолжались и в последующие годы, да и сам доносчик не отрицал, что «тамошние жители по жадности ли к вещам или по злости» совершали их.
После гибели своих людей Шелихов проводил розыск, брал заложников, допрашивал, пытал и казнил, а случалось, проводил акции устрашения. Но подобным образом вели себя «белые люди» и на Алеутских островах, и на Кадьяке, да и вообще в Новом Свете со времен Эрнана Кортеса и Франсиско Писарро. На Таити Джеймс Кук приказал покарать туземца, похитившего секстант, «публично и сурово» — отрезать ему уши. А когда в 1779 году аборигены убили самого Кука, его офицеры, по собственному признанию, «с невероятной жестокостью» и «самым скотским образом» отомстили за смерть капитана: сожгли, предварительно ограбив, 150 домов, убили жителей, не имевших огнестрельного оружия, двоим отрезали головы и для устрашения выставили их на своем корабле. Никакие комиссии после возвращения экспедиции в Лондон не собирались, и дознания о «массовой резне местного населения», в которой иногда обвиняют Шелихова, не проводились.
