Следователи нашли письма Завалишина, в одном он действительно просил императора о встрече: «Ты узнаешь, — и всю жизнь посвящу тебе и отечеству. Не хочу более оставаться в неизвестности — призови, требуй!» Тогда ли было написано это письмо, позже — неизвестно. И хотя ничего конкретного в письме не сообщалось, Завалишин утверждал, что хотел открыть императору преступные замыслы заговорщиков.
Между тем Рылеев, Трубецкой и Одоевский на допросах показали: членом их общества Завалишин не был. Выходит, он невиновен? Чтобы разобраться в этой непростой ситуации, Николай I вызвал Завалишина к себе. Они долго беседовали о флоте, колониях, образовании флотских офицеров. Император, которому Завалишин явно понравился, не только отпустил его, но и предложил изложить все его проекты письменно и отправить во вновь созданный комитет по преобразованию флота. Завалишин, в свою очередь, был совершенно очарован Николаем I. «Обвинен, привезен и оправдан», — с гордостью сообщил он своему другу Феопемпту Лутковскому.
Ему дали новое назначение — в кабинет Морского музея — и положили немалое жалованье: две тысячи рублей в год. Ободренный августейшей милостью лейтенант 8-го флотского экипажа Завалишин с рвением начал приводить в образцовый порядок коллекции музея и дела мастерской, где изготавливали модели кораблей.
Казалось, жизнь стала налаживаться. Однако полупризнание Завалишина стоило ему дорого. В феврале 1826 года находившийся в крепости мичман Василий Дивов решил дать новые показания. Что стало причиной его откровений — обещание ли скорого освобождения и награды тому, кто полностью откроет все замыслы заговорщиков, тяготы ли заточения — неизвестно. Завалишин описывал суровые условия содержания узников без прикрас: «Во время известного наводнения в Петербурге 7 ноября 1824 года крепость была залита водою, которою пропитались вал и стены крепости, так что и в 1825 году была страшная сырость. Вдобавок к тому в каждой амбразуре построены были клетки из сырого дерева, и в этих-то клетках и содержали обвиненных. Эти клетки были так тесны, что едва доставало места для кровати, столика и чугунной печи. Когда печь топилась, то клетка наполнялась непроницаемым туманом, так что сидя на кровати, нельзя было видеть двери на расстоянии двух аршин (1 метр 142 сантиметра. —
Мичман Дивов заявил, что истинной целью «Вселенского Ордена» было вовсе не «восстановление истины и распространение веры христианской» и не «восстановление прав государей», как Завалишин говорил императору Александру, а «распространение свободомыслия и восстановление прав народных». И Дмитрия Завалишина вновь арестовали.
Попытка всё отрицать ни к чему не привела — за показаниями Дивова последовали признания лейтенанта Антона Арбузова и братьев Александра и Петра Беляевых, утверждавших, что Завалишин своими рассказами об «Ордене Восстановления» «переменил их образ мыслей» и вовлек в преступные разговоры. Ему припомнили и вольнолюбивые стишки, и сожаление о казненном Риего, и осуждение испанцев за то, что «выпустили короля из рук». Обвинения росли как снежный ком, начались очные ставки.
Наконец, после четырех месяцев в крепости Завалишин признался: он действительно говорил, что Россия может стать федеративной республикой, критиковал действия правительства, ставил в пример Испанию. В то же время он твердо стоял на своем: «Орден Восстановления» — плод его фантазии, никого он в него не принимал и всё сочинил сам — и устав, и знаки отличия, и сделанные в Иркутске печати, «кои, как оружие в руках дитяти, по безрассудности моей и высокому о себе мечтанию привели меня в то положение, в коем ныне нахожусь». На вопрос, почему вовремя не донес на общество Рылеева, честно ответил: «Казалось сие предательством, шпионством». В прошении на имя императора молил о снисхождении, называл себя «жертвой несчастного тщеславия» и просил отправить в тобольский монастырь.
Надо отдать должное Завалишину — в отличие от товарищей по несчастью он ни одного имени так и не назвал: «Никто не пошел за мной в крепость». В итоге он был обвинен в том, что «принадлежал к тайному обществу с знанием сокровенной цели», отнесен к первому разряду преступников и приговорен к отсечению головы, замененному двадцатью годами каторжных работ.
