Силоам был мужским портным. Он водился только с мужчинами и ничуть этого не скрывал. Звали его Стелиос, а я не знала, что значит «водиться с мужчинами» и почему за ним закрепилось это женское имя (золотце, я сам его выбрал, рассказал он позднее тетушке Андриане, чтобы знали мою наклонность те, кто со мной сближался, и не говорили потом, что я их обманул. Я повесил на себя это имя как табличку, чтобы быть честным, чтобы все знали, в каком магазине делают покупки и что они там купят).
У Силоам не было этой величественности мадам Риты. Он был покладистым и немного невезучим, никто его не боялся. По пути он раболепно и униженно кланялся всем встречным, словно за что-то просил прощения, как будто, отвечая на его приветствие, люди делали ему великое одолжение. С тридцати лет он был сиротой, волосы убирал в пучок надо лбом, походя издалека на накренившуюся бойницу.
Как портной он был высоким профессионалом и очень уважал свою работу. Если хотел дать клятву, говорил: «клянусь своими ножницами». Еще до войны господин Маноларос заверил моего отца, что Силоам – хороший портной. И вообще человек очень полезный, очень много мальчиков Бастиона с ним стали мужчинами, с ним наши юноши набирались опыта. Потому что девочки тогда были порядочными, с мужчинами до свадьбы ни-ни, сначала замуж, а уж потом амурные дела.
Во всяком случае, его никто не трогал. Думаю, потому, что он знал очень много секретов: очень многие достопочтенные мужья Бастиона были воспитанниками Силоам. Я рта не раскрою, предупредил он. Потому что задница костей не имеет, но кости ломает.
Он тоже сотрудничал с оккупантами. И его схватили, когда пришло освобождение. Но в тюрьме он нашел общий язык и с партизанами, так что его отпустили. Потом его поймали хиты, но в тюрьме он сотрудничал и с ними, избежав тем самым высылки.
В конце концов, мы так никогда и не узнали, каких политических взглядов он придерживался на самом деле: левый он был или монархист. Его убеждения каждый раз зависели от чувственной стороны. Был с партизаном? Без умолку говорил о Марксе и нацеплял себе Серп и Молот. С хитом? Выходил на прогулку с короной в петлице. Но кем-кем, а обманщиком он не был, свои убеждения он каждый раз отстаивал с благородством. А однажды во время оккупации дал мне яйцо. И когда мы всей семьей ушли с публичного поношения, он пришел засвидетельствовать моей матери свое почтение.
Силоам остался в Бастионе. Говорят, он совсем разочаровался в партизанах, хитах и англичанах (эти у меня весь хлеб отобрали, говорил он), его взяла злость, он обстриг волосы и женился. И до сих пор верен своей жене и своим ножницам, да и дети у него очень хорошие. Так я слышала. Но время от времени он, конечно, позволял себе интрижки. Говорят, однажды он объяснил своей супруге: послушай, жена, общество – это общество, семья – это семья, а задница – это задница.
Расправы над предателями начались с Силоам и мадам Риты, а потом взялись и за других изменников.
Мы уже три недели как были освобождены и собрали все трупы в городе. Запах гари никак не выветривался, но мы к нему привыкли. Однако в нашем квартале стояло невыносимое зловоние. Из вашего дома, что ли, несет? – язвительно бросила мне одна прохожая из другого района, ныне покойная.
Однажды утром мы с семью ребятишками Канелло играли около наших домов. Я прислонилась к церкви и почувствовала на спине что-то мокрое. Повернулась: как нить, струилась вниз зеленая слизь. Она начиналась от колокольни и спускалась до самой земли. И вот так мы обнаружили, что коротышка-партизан уже столько дней лежит наверху мертвый. Повязав на нос платки, на колокольню поднялась целая толпа: он разлагается, донесся до нас их крик. Тетушка Канелло принесла им наверх парусину для прикрытия изюма, и они спустили его вниз. Он вытек до последней капли и теперь был какой-то странной водянистой субстанцией, как мусталеврья[53] в сетке для изюма. Что уж тут хоронить, сказал кто-то. Много дней мы отмывали улицу, даже разбрасывали известь, но ничего не помогло: запах так и стоял до тех самых пор, пока мы не уехали из Бастиона, и, если честно, думаю, там до сих пор воняет.
Его отнесли на кладбище, но я не пошла, потому что в этот момент приехал грузовик и забрал нашу мать. Она совсем не сопротивлялась. Куда ушел наш Фанис, даже и не помню; я хотела побежать следом, но машина неслась как сумасшедшая – куда мне было ее догнать.
Я увидела ее в открытом грузовике где-то час спустя на главном проспекте, там, где все гуляли по воскресеньям. Солнце беспощадно палило. Грузовик был открыт, и все предательницы стояли, выпрямившись, изнывая от жажды и держась одна за другую, дабы не упасть. Но этого им нечего было бояться, грузовик ехал очень медленно, почти стоял на месте, чтобы люди во всей красе могли лицезреть эту позорную процессию. Всех женщин подстригли ножницами для стрижки скота. Моей матери тоже обрезали волосы. Она, выпрямившись, стояла позади всех, ничуть при этом не прячась. Видела ли она хоть что-нибудь? Не знаю.
