Грузовик ехал очень медленно (такой был приказ), но и народу было очень много: перед машиной, за ней, по бортам, так что еще и поэтому водитель ехал так медленно и осторожно, как бы никого не задеть. И все смеялся от души. Да и все люди были навеселе, они столпились у окон, из кофеен повыходили мужчины и глазели на грузовик. Большинство держало козлиные рога и наполненные, но не завязанные кишки, все это добро выдали бесплатно городские скотобойни. Другие держали колокола и колокольчики для коз – где только и понаходили! Некоторые были с флагами и размахивали ими как истинные патриоты. Одни поднимали рога высоко над головами и танцевали, другие вешали их как приношение по бортам грузовика, а третьи бросали в грузовик раскрытые рубцы. Ну попасть-то они хотели в остриженных, но до них рубцы не долетали, только небольшие брызги зеленой грязи; под обстрел попали и некоторые обступившие грузовик знатные люди, но посреди всеобщего празднования освобождения они не обратили на это никакого внимания и всё продолжали себе танцевать.
Даже мне один вымазал руки, пока я, как виноградная гроздь, висела на фургоне. Но как только в меня попал второй рубец, я упала и теперь стала бежать за грузовиком до тех пор, пока снова не оказалась точно за ним; моя мать теперь стояла у самого края и словно хотела спуститься, она вся была вымазана потрохами, а кто-то вскарабкался на фургон и повесил ей на шею два рога, связанных кишками, и колокольчик, и тогда все вокруг захлопали в ладоши, а я все бежала следом за грузовиком.
Все это длилось с десяти часов утра до шести вечера. Мы проехали по всем дорогам – и по центральным, и по самым окраинам; я так и не ушла. Очень многие держали пустые жестяные банки и били по ним камнями. Били и в колокола, но церковь Святой Кириакии безмолвствовала – отец Динос отказался и запер храм.
Вечером мы проехали мимо кондитерской «Венеция», там до войны ели пирожные и пончики знатные семьи Бастиона. Но во время оккупации, конечно, там подавали только мусталеврью, очень жидкую и в маленьких тарелочках. И хорошо, что я упала прямо перед кондитерской «Венеция», потому что там за столиком с компанией сидела жена господина Манолароса. Она закричала: не затопчите ребенка! Официант! И когда я пришла в себя, один официант поливал меня водой из кувшина. Мадам Маноларос была дамой очень важной. Деточка моя, иди домой, что ты тут забыла, иди домой, тебе не нужно всего этого видеть, ты будешь помнить об этом всю свою жизнь, возвращайся домой и не переживай. Это только на один день, все скоро кончится, вечером ее отпустят.
Это меня успокоило. И я вспомнила разговор тетушки Канелло с моей матерью: ты, может быть, и стала шлюхой на время, но по причинам христианским и этическим. Моя мать же никогда не считала себя шлюхой из-за того, что путалась с двумя итальянцами. Но она была женщиной безграмотной и очень уважала мнение тетушки Канелло. И так как та причислила ее к шлюхам, мать хоть и очень расстроилась, но приняла это. И потому, когда остановился фургон, чтобы забрать ее на этот позорный ход, моя мать зашла в машину почти что охотно, и у нее даже мысли не закралось, что наказана она была несправедливо.
Я вырвала у официанта графин с водой, побежала и снова догнала грузовик, забралась внутрь и напоила мать: весь день под солнцем с обстриженными волосами, как бы чего с ней не случилось, думала я. А затем солнце стало совсем беспощадным, хотя дело уже и клонилось к вечеру, оно стало совсем невыносимым, и больше я ничего не помню.
