Пирамида предков полностью

Вы должны отправить Анни отсюда, сказал он Генриху и Валерии, это, видимо, было вечером, они сидели перед радиотранслятором. Это безумие — оставлять Анни здесь, это никому не нужно, умереть она может и в другом месте; Кристиан настаивал на отъезде и требовал отправить ее как можно быстрее, немедленно.

Кристиан съездил с Анни в окружной центр, чтобы достать необходимое разрешение на выезд.

Анни собрала вещи, попрощалась с подругами, с теми, которые еще оставались в городе, Анни еще раз зашла в лавку к Лише и поцеловала ее, плачущую, в морщинистую щеку.

Кристиан с утра в день отъезда пришел еще раз, он стоял на пороге, когда Анни вышла из двери гостиной с вещами, он выглядел так, словно хотел броситься к ней, а Анни — так, словно хотела броситься в его объятия, но сзади стояли родители, и пришлось обойтись без объятий. Анни только протянула Кристиану руку, Кристиан быстро пожал ее, отпустил, повернулся и ушел. Анни хотела побежать за ним, но не сделала этого.

Лишь позже, когда поезд уже тронулся, Анни, втиснувшись между незнакомых людей и багажа, расплакалась.

Это конец, подумал Генрих, когда узнал о начале войны, и он был прав, даже если это не было концом всего.

Записать то, что было. Попытаться заполнить пробелы, тот вакуум, который возник из-за того, что Анни тогда уехала — с двумя чемоданами и рюкзаком, с гармоникой в чехле, надев две плиссированные юбки одна на другую, теплую куртку, пальто с меховой подкладкой, повесив на шею маленький кошелек из недубленой кожи с несколькими золотыми монетами; заполнить пробел в воспоминаниях, хотя бы попытаться это сделать, пробел, который возник, потому что Анни смогла втиснуться в этот самый последний, набитый людьми поезд, что сегодня представляется мне каким-то чудом.

Отец дал ей с собой листок, на котором написал адреса своих друзей. Одного из этих друзей она еще, может быть, застанет, пообещал ей отец, по одному из этих адресов, в одном из местечек, где жили друзья отца и, может быть, если живут, если их не прогнали бомбежки, приближение фронта или русские войска. Тогда они помогут ей, возьмут к себе на некоторое время, а если не смогут, то посоветуют, к кому обратиться. Генрих и Валерия надеялись, что люди будут готовы сделать для их ребенка то же, что и они сделали бы в подобном случае для других.

Я вижу их за железной оградой вокзала, когда Анни уже взобралась на переполненную людьми платформу поезда, родители стояли, тесно прижавшись друг к другу, слезы бежали по маминым щекам, Анни помахала им, поезд тронулся, это было в солнечный апрельский день, я, Анна, смутно припоминаю, что на железнодорожной насыпи все поросло высоким полевым хвощом и что фруктовые деревья по краям полей и виноградники еще не зацвели.

И еще я помню (а может, этого и не было), что Анни знала или хотя бы предполагала, что прощается с Б. навсегда.

Пожалуйста, расскажите мне, что вы еще помните, говорю я. Ты должна радоваться, что ты этого не пережила, говорит мать. Приходится объяснять им, что для меня очень важно заполнение оставшихся пустыми мест в мозаичной картине моих воспоминаний, что конец и начало едины. И мать и отец без особой радости вспоминают о тех временах, которые они пережили после отъезда своей дочери из Б., они лишь с неохотой вспоминают о конце, даже если после него еще оставались какие-то возможности, о конце, который был новым началом.

Даже через столько лет воспоминания об этом времени не сложились в приятную картину.

Трудно говорить о чем-то таком, что хотелось бы забыть, но забыть невозможно.

Тогда нужно ждать, пока один из стариков сможет сделать первый трудный шаг, первым сказать свое слово. А потом надо попытаться составить картину из отдельных фраз, то коротких, то длинных, пытаясь уловить смысл.

Итак, в начале апреля Анни уехала из Б., она спаслась бегством, как раз вовремя и в самый последний момент. Генрих считал своим долгом остаться. Он был единственным врачом в целом районе, что бы делали без него пациенты, ведь не было никого, кто мог его заменить. Валерия твердо решила остаться с мужем.

Таким образом, они остались. Естественно, мы боялись, говорит мать, боялись все, ужасные слухи ходили по городу, и сообщения по радио вряд ли могли успокоить людей.

Но все же у них оставалась надежда, что война кончится, прежде чем фронт достигнет Б.

А на случай если эти их мечты не исполнятся, они схоронятся в подвалах и других укромных уголках — и выживут. Все кончится быстро, думали они, уж как-нибудь выстоим, это не может долго продолжаться.

Нет, бомбежек в Б. не было. Город Б. не имел никакого серьезного военного значения (тихое гнездо!), люди видели только крохотные, серебристые самолеты высоко в голубом апрельском небе, да шум артиллерии, напоминающий раскаты грома, словно вдалеке бушевали грозы, становился каждым днем все слышнее.