Пирамида предков полностью

Отец точно сохранил в памяти картину деревни, в которой жили его дед и бабка. Он обозначает контур этого маленького ручейка, проводит дугу от Мюльбаха, вокруг мельницы и снова в Мюльбах. Здесь была небольшая осиновая рощица, говорит он, жители деревни называли ее Шкарпи. Он карандашом отмечает то место, где была эта рощица.

Пространство между Мархом и полукруглой линией, которая обозначает Мюльбах, он слегка заштриховывает карандашом и говорит: это Мархские луга. Голос у него начинает дрожать. Мархские луга простирались к востоку до берега Марха, а за рекой возвышались лесистые вершины гор. Узкая протоптанная тропинка вела между благоухающих трав и цветов к реке. Там я часто рыбачил и жарил на костре пойманную рыбу.

Через Мархские луга отец проводит тонкую черту, железнодорожную ветку, которая ведет от Бемиш-Трюбау к Ольмютцу. Иногда мы с моим двоюродным братом подкладывали на рельсы мелкие монеты в один-два геллера.

Затем отец обозначает на плане главную улицу, рисует прямоугольники с обеих сторон и пишет: тетя Цецилия, школа, молочная ферма, тетя Анна Пешек. Наконец он рисует еще один прямоугольник на берегу маленького ручейка, наискось от мельницы, заштриховывает его карандашом и пишет дрожащей рукой: дол моего деда.

Я раскладываю на светлой поверхности моего стола тридцать фотографий, тасую их так и эдак — передо мной деревня Шмоле со всеми важными для воспоминаний улицами и переулками, мосточками и деревьями. Церковная башня с остроконечным шпилем, каменная колонна Девы Марии, которую закрывает буйная зелень, и сама Мария с венком из звезд над головой. Я вхожу в деревню сквозь лупу и очки, вхожу в мир прошлого. Я стою на площади, окруженной липами, слышу, как ветер шелестит листвой, чувствую ветер кожей; прохожу мимо конюшни, через ворота заглядываю во двор, вижу побеленные арки, своды и коридоры из листвы, в сумерках на стене висят хомуты и упряжь, я вижу лошадей, стоящих за стенами конюшни, слышу, как они фыркают, как гремят цепи, вдыхаю теплый запах лошадей, запах конюшни, треплю их за гривы, прижимаюсь щекой к лошадиному брюху, с трудом отрываюсь от них, иду дальше по пыльной улице. Я прохожу сначала мимо немецкой, потом мимо чешской школы; вот хорошенькая дочка учителя-чеха играет на пианино музыку Сметаны; иду мимо мясной лавки — там тетя Анна Пешек рубит мясо для своих покупателей, мимо нашего сельского магазина — а там за прилавком стоит моя двоюродная бабка Цецилия, говоря вперемежку то «мука», то «Mehl»; то «хлеб», то «Brot». Со si prejete, пани Хартманова, говорит она одной покупательнице, что «вы хотели, фрау Свобода, говорит она другой, наливает керосин в канистру, насыпает сахар из мешка, вынимает деревянными щипцами из бочек кислую капусту и соленые огурцы, жестяным совком черпает малиновые леденцы из толстопузой банки. В углу стоит застекленная витрина с табачным товаром, тетя Цецилия по желанию покупателей вынимает из картонок сигары и сигареты и отсчитывает сколько нужно. Пять сигарет Драма стоили один геллер, десять Венгерских или одна Спорт — два геллера, одна сигарета Мемфис — пять, Египетские, по шесть геллеров за штуку, покупали пореже. Мясник Пешек курит темно-коричневые ароматные Порторико, они тоже лежат у Цецилии под стеклом, толстые сигары Куба, тонкие Виргиния, ну и, конечно, всеми любимый нюхательный табак. По воскресеньям она раскладывает пачки и коробки за подвальным окном своего дома, перед воскресной обедней и после нее клиенты проходят мимо, стучат пальцем по стеклу, тогда Цецилия открывает форточку и протягивает им требуемый товар — два с «Cпорта», шесть «Драм», одну «Виргинию», — получает от них мелочь, дзенькуем, просимо, данке шён, битте зер, она желает им приятно провести воскресенье, добрый день, гутен таг. Я вижу, как Цецилия разливает водку из больших бутылей в маленькие, сужающиеся книзу рюмки. Мужчины сидят на деревянной скамейке напротив стеклянной витрины с табачными товарами, пьют желтоватое хлебное вино, прозрачную тминную водку, пьют смесь того и другого, а некоторые и ром, легкий керосиновый запах витает в помещении. Хозяйки-покупательницы терпеливо ждут, когда им отпустят — кому соль и пряности, кому катушку ниток, метр-другой бельевой резинки, сахар и одежные кнопки, фитиль для керосиновой лампы или муку, мужчины покупают кто новое, отливающее синевой полотно для косы, кто серп, кто кнутовище.