Пирамида предков полностью

Я смотрю сквозь лупу и очки, чувствую щебенку под ногами сквозь подошвы легких туфель. Сейчас лето, это видно по листве лип, по траве, плотно окружившей цоколь дома, по светлому небу, в котором плывут кучевые облака. Несмотря на это, мне холодно, я мерзну, что-то сильно отталкивает меня от этого дома: дом моего прадеда не нравится мне, его вид давит на меня так же, как давит вид испуганных, сбитых в кучку домочадцев Иозефа, сфотографированных в обстановке рисованной, чванливо-бюргерской роскоши. Я бы с удовольствием ушла прочь от этого дома, он совсем не сочетается с окружающими домами, более низкими, выходящими фасадами на улицу, прочь из фотографии, которую дал мне отец, но я должна воззвать к своей памяти и узнать, почему я стою здесь, в середине девятнадцатого столетия, среди тех, кто жил до меня, от кого зависело мое появление на свет, к кому восходит мое существование, без кого моя жизнь была бы немыслима. Мне приходит на ум слово минувшее. Я стою в моем собственном прошлом, подумала я и говорю себе, что если хочу дальше идти по следам тех, кто жил до меня, и больше о них узнать, то не имею права пропускать хоть кого-нибудь из них.

Нет более милого сердцу зрелища, нежели цветущее поле льна знойным летом.

То, что поздней весной падало зерном в тщательно обработанную землю, всходило нежной зеленью, потом зацветало светлой синевой и, наконец, наливалось коричневатой зрелостью, женщины с корнями вырывали из земли. Цветущие поля льна походили издалека на синие пруды.

Я вижу на полях женщин, у которых ладони исколоты льном, стерты до крови жесткими стеблями, женщин с мозолями на ладонях, с изломанными ногтями, с красными от натуги лицами, с влажными от пота волосами. Они ровными охапками кладут собранный лен на землю, а потом прислоняют пучки крест-накрест к проволоке, натянутой между кольями, а позже, когда лен высохнет, связывают его в снопы и убирают под навес. Когда скосят тщедушные стебли кукурузы, лен еще раз раскладывают на пустом поле и оставляют так до тех пор, пока стебли не приобретут от дождя, тумана и росы серебристо-серую окраску и не станут ломкими, и тогда его снова заносят в сарай и снимают со стеблей головки с семенами.

И опять за работой женщины. Они кладут вымоченный, высушенный до серости и желобленый лен поперек двух дощечек из твердого дерева. Эти дощечки установлены на массивной станине параллельно друг другу, их верхний край остро заточен, а третью дощечку с заточенным нижним краем берут правой рукой и бьют ею по льну; эта третья доска прикреплена к шарниру, и ее режущая поверхность попадает в пространство между двумя другими неподвижными дощечками. Таким образом лен треплют, твердые волокна стеблей отделяются от мягких. Женщины с мякиной в волосах, с пересохшими от пыли губами, сортируют готовые нитки по качеству, скручивают нить в мотки. Женщины гребнями снимают с нитки одревеснелые волокна, наконец из непроданного льна прядут на своих прялках пряжу и относят эту пряжу ткачам. Дети помогают наматывать пряжу на веретено.

Я вижу женщин, которые длинными дорожками растягивают на лугу полотно для отбеливания, закрепляют его колышками, смачивают водой. Полотно, предназначенное для пошива юбок, фартуков, платьев, платков — одним словом, всего, что требовало покраски, относили к красильщику. Одним из них был Йозеф, седьмой ребенок Иоганна Венцеля Второго.

Мало что известно о красильщике Йозефе. Известно только, что он в любой ситуации оставался серьезным человеком, говорят, он никогда не смеялся. Вот что рассказывают о нем: в деревне, где он осел, благодаря своему упорству и жизненной стойкости он заработал некоторое состояние, купил тот самый дом, фотография которого есть у нас, и какой-то земельный участок. Прежде чем остановиться в Шмоле, он долго странствовал. Однажды от несчастного случая погибли две его лошади, и ему стоило большого труда и усилий восполнить эту потерю. Он далеко уезжал на телеге, запряженной лошадьми, с рулонами полотна и узорной ткани и продавал свои товары на городских ярмарках; в такие поездки он любил брать с собой свою старшую дочь Анну. Однажды, когда отец был маленьким, он увидел, как его дед задушил в мешке двух голубей. Один-единственный раз Йозеф приезжал к моим родителям. Вскоре после этого я услышал о его смерти.

Отец описывает дом Цецилии: лавку, которую он называл подвальчиком, помещения, расположенные над этой лавкой, комнаты с потускневшей росписью на стенах, фарфор и старинные бокалы за стеклом в буфете, кладовку, из которой пахло пряностями, на большом столе стопки журнала «На земле и на море».