Пирамида предков полностью

Из сотни детей в семьях шлифовальщиков второго года жизни достигали лишь сорок семь, из сотни шлифовальщиков семьдесят пять умирали от туберкулеза.

Забытая нищета, утонувшее время. Какое отношение имеем к этому мы, живущие сегодня?

Я разбираю сквозь лупу мелкий шрифт, стараюсь сдерживать свои чувства, не даю себе опуститься до сентиментальности. Я останавливаюсь на статистике, которая касается условий жизни стекольщиков, а цифры я взяла в архиве социологии и социальной политики. Я останавливаюсь на сообщениях исследователей того времени или просто современников, которые по памяти записали увиденное. Я пытаюсь соединить вместе крохотные обрывки, сначала они теряются среди пустоты, но я пытаюсь дополнить образовавшиеся пустоты другими кусочками, я играю в мозаику и надеюсь, в конце концов у меня что-то получится, что-то такое, что я смогу назвать целым.

Можно сказать, что я борюсь с потускнением зеркала, говорю я Бернхарду.

Разве мне не стоило бы отнестись с пониманием к анкете, присланной Бернхарду, и, соответственно, к ее составителям и распространителям, которые тоже борются с забвением, хотя и совершенно на другой основе?

Ощущали ли вы когда-нибудь в послевоенные годы несколько презрительное отношение австрийцев к себе из-за того, что вы были немецким беженцем или изгнанником. Да, нет, отчасти.

(Только немногим семьям, которые мы знали, приходилось тогда лучше, чем нам. И тот мужчина, обозвавший отца нищим, а нас цыганятами, сам был урожденным судетским немцем и жил в Вене всего три года.)

Беженцам и изгнанникам оказывалась разнообразная финансовая поддержка, чтобы они могли обосноваться в стране. Получали ли вы лично такую, и если да, то от кого?

(Какая-то состоятельная родственница дважды приглашала в кафе мать Анни. Вернувшись домой, мама нашла в кармане пальто стошиллинговую купюру.)

Ты помнишь, говорит мать, килограмм сала стоил тогда сначала тысячу шиллингов, а потом цена поднялась до двух тысяч.

Если ты меня сегодня спросишь, как нам, собственно говоря, удалось продержаться, на что мы жили, говорит мать, я не смогу тебе ответить, я сама не в состоянии это уяснить, да я и не помню уже.

В общем, мы как-то перебивались, и после Первой мировой тоже.

Может быть, говорит отец, тогда нам приходилось и хуже. Но, по крайней мере, мы были у себя дома.

Когда Вторая мировая война закончилась, отцу было пятьдесят лет, матери сорок три, на паспортных фотографиях того времени, которые остались у нас, оба выглядят намного старше своего возраста.

Фотографии на паспорт были прикреплены скрепками к удостоверениям личности.

Отец. Место и дата рождения: Восковиц, 16 июня 1895 года; семейное положение: женат; профессия: врач; место жительства: Вена; рост: 168 см; лицо: овальное; цвет глаз: серый; цвет волос: темный. На обратной стороне пометка: в качестве удостоверения австрийского гражданства служить не может.

Раньше, когда тебя еще не было на свете, сказал отец малышке Анни, которая стояла перед пирамидой предков, все мы были австрийцами.

Можно, не покидая квартиры, дома, в котором находится эта квартира, города, в котором стоит дом, иметь австрийское, потом чехословацкое, потом немецкое, потом вообще не иметь никакого гражданства.

Можно, после того как ты на протяжении пятидесяти лет жил в одной и той же стране и считал ее своей родиной, хотя и менял много раз национальность и все-таки был коренным жителем, оказаться чужим — и вот ты вдруг уже не коренной житель, ты везде иностранец. Иностранец не имеет тех прав, которые есть у коренного жителя. У того, кто ни в одном государстве не коренной житель, — у того нет прав ни одного государства. Тот, у кого нет прав ни одного государства, бесправен, он — человек без прав.

Можно, после того как ты на протяжении пятидесяти лет, то есть всю жизнь, был гражданином, вдруг сделаться гражданином без государства, то есть человеком без государства.

Удостоверения с родины утратили свою силу. Документы, если они есть, подтверждают только, что ты не гражданин никакого государства.