Чтобы снова стать гражданином государства, сын Адальберта и Фридерики заполняет бесконечные анкеты: родился в Восковице в Моравии, национальность — чех, язык — немецкий, вероисповедание — римско-католическое. После мирного договора 1918 года автоматически стал чехословацким гражданином. Прошу об австрийском гражданстве. Посещал народную школу в Мэриш-Трюбау и высшую школу в Вене. Характеристики на меня и мою семью прилагаю. Прошу о разрешении на пребывание…
12.7.1946 поставлен в известность о том, что мое ходатайство о разрешении на пребывание отклонено. Обосновываю свое следующее ходатайство о разрешении на пребывание следующим: родился, посещал, закончил, находился в течение Первой мировой войны на русском и на итальянском фронтах, отношения к политике не имел, был нейтрален (характеристики прилагаю), были сложности с тем-то и тем-то, был повторно предупрежден, всегда был, никогда не был, спасал, помогал, попытался с помощью необходимых медикаментов, запрещенных деликатесов и т. д. спасать людей, облегчать их жизнь, боролся за отмену решений, направленных против принудительно высланных иностранных рабочих, и т. д. Писать о том, что считал само собой разумеющимся, о том, что делалось без раздумий, хотя при этом ты сам и твоя семья ставились под угрозу, хотя ты уже был знаком с опасностью. Быть вынужденным все время предъявлять документы, что-то доказывать, собирать справки, как-то утверждать себя, стыдиться того, что приходится утверждать себя, унижаться, просить, становиться попрошайкой. Я, Анна Ф., смотрю на эти документы, выписки, копии, свидетельства, письма, которые никого не щадят, ничего не скрывают, которые показывают, как все было. Я берусь за лупу, подношу ее к глазам, рассматриваю через лупу и очки листок пожелтевшей бумаги, по краям он оборван и потрепан, его носили в кармане и, наверное, сотни раз предъявляли, вынимали из кармана, снова засовывали в карман, через лупу на поверхности бумаги видны волокна, бугорки и ямочки, она увеличивает подпись начальника округа, сделанную синими чернилами, подпись местного русского коменданта красным карандашом. Разглядывая через лупу эту бумагу, я вырываюсь из моего эгоистичного, оглохшего времени в другое время, которое я прожила сама, которое осталось у меня в памяти, время, где живут люди, которых я знала.
Пожелтевшая, потрепанная по краям бумага, лежащая передо мной на письменном столе, была первым разрешением на пребывание в Австрии, которое отцу выдали после окончания Второй мировой войны.
<p><strong>Глава 9</strong></p>Прорваться назад, сквозь десятилетия, сквозь три четверти века и два голодных периода, сквозь две мировые войны, вернуться туда, где ребенок, который станет моим отцом, идет по маленькому городу Мэриш-Трюбау, стоит у окна и смотрит на соседских мальчиков, гоняющих футбольный мяч, играет на скрипке, играет на пианино, играет на органе во время школьной мессы.
Через восемь лет после рождения Генриха Фридерика родила девочку; Амалия, дочь трактирщика и потомственная почтовая служащая, женщина волевая и чрезмерно общительная, вынудила свою несчастную дочь Марию прийти на помощь сестре; Мария, ребенок которой живет теперь у чужих людей, а потом заболеет и умрет, где его не любят, сидит у постели сестры, присутствует при рождении Гермины, принимает ребенка из рук акушерки, передает его сестре. Фридерика счастлива, Адальберт счастлив, и Мария должна быть счастлива, видя счастье сестры, но, по-видимому, она не испытывает этого чувства.
Теперь Фридерика направит большую часть материнской любви на дочь, Генрих будет ревновать, но все же станет относиться к маленькой сестричке с нежностью.
(Младшая сестра Генриха умрет в двадцать три года после несчастного случая, ее сын в последние дни Второй мировой войны в тяжелом состоянии будет вывезен из Брюнна на санитарном поезде, до окончания войны он не доживет.)
