Пресса о «Пирамиде» молчала, официальных откликов не было, и хотя по инерции я все еще чего-то ждал, однако постепенно смирялся, понимал: все по-прежнему. Ничего не менялось в государственной структуре, не было расформировано ни одно министерство, ни один комитет, было создано даже новое гигантское ведомство – Агропром, – еще один мощный паразитический нарост на тощем многострадальном теле крестьянства. Многомиллионный класс «захребетников» блаженствовал, как ни в чем не бывало, лишайниковая грибная поросль пронизывала страну, а свет гласности и ветерок словесных обличений пока что ничего не изменил в нашей жизни. Наш замызганный, закопченный, увешанный потрепанными лозунгами «паровоз» все еще двигался на допотопной тяге, а главный наш машинист хотя и провозгласил себя «инициатором перестройки» и объявил неизбежным «переход к компьютеризации», все же никак не решался избрать другое транспортное средство и нанять других кочегаров. И на каждом из многократных и многословных выступлений своих повторял, что «мы верны раз навсегда сделанному выбору», верны маршруту и во всем будем следовать заветам того, кто этот маршрут проложил и паровоз построил.
И все же мы еще на что-то надеялись…
А меня тем временем поглощала стихия уже полученных и все еще приходящих писем. Чужая боль, чужие мысли, чужой жизненный опыт становились и моими. Это я в ином воплощении жил в далеком, затерянном на просторах страны городке, поселке, мучился от непонимания, грубости окружающих, от безуспешных попыток найти свое место в жестоком мире, освободиться от паутины предвзятостей, злых придирок, несправедливостей, которые все безнадежней сковывали, сдавливали так, что невозможно было дышать. Это на меня вдруг мистически сваливались тяжелые беды, и внезапно я оказывался в гуще непредсказуемых, странных событий – страдал от тупого, озлобленного следствия, неправедного, глухого суда, механического бездушия прокуратуры, а потом жестокости лагерных надзирателей, кошмарного тюремного быта… Это я мучился от беспомощности в психиатричке, подставляя себя под уколы, которые разрушали мое единственное многострадальное тело, превращали жизнь в постоянную муку, раздирали и так издерганное сознание. Из последних сил взывал я к милосердию тех, кто, казалось бы, по долгу службы обязан заботиться о моем здоровье, а не разрушать его по чьим-то безжалостным постановлениям, инструкциям, приказам. Но тщетно. Они не слышали. Они не воспринимали меня таким же, как они, человеком, ощущающим боль, мыслящим, чувствующим, каждую минуту могущим умереть. Кто они? Почему так поступают? Люди ли они вообще?… Да, это меня заставляли ходить «гусиным шагом» в полуприсядку или на коленях со скованными сзади руками, вешали «ласточкой», связывая за спиной руки с ногами, надували сжатым воздухом из шланга, накидывали на голову полиэтиленовый пакет и завязывали, не давая дышать, морили голодом, холодом, сыростью и били, били, били. Пришельцы непонятно откуда. Бесчувственные роботы, поставившие целью истребить жизнь на нашей планете. Серые карлики, созданные словно из неземной плоти… Но самым страшным были не физические страдания – хотя и они порой бывали непереносимыми. Самым страшным была бессмысленность их, необъяснимость жестокости тех, кто надо мной издевался. И ощущение безнадеги. Люди ли они? И что же это за мир вокруг, почему в нем торжествует не любовь, не понимание, не сочувствие, а – ненависть? Ведь каждый на самом деле жаждет сочувствия и добра!
И главное: почему мы это терпим?
Конечно, я понимал, что среди авторов писем были и такие, кто сам вел себя, мягко говоря, несправедливо по отношению к другим, а когда коснулось его самого, ощутил, как неприятна чужая несправедливость, если она против тебя. Нас не касается – нам хоть бы что. И только если коснется нас – мы страдаем…
Да, вот именно: если попытаться осмыслить трезво, встав над своими все-таки случайными обстоятельствами, то видно же, во-первых, что нет чрезвычайности, какой-то умышленной, особенной несправедливости по отношению только к тебе – у многих других не лучше, а то и похуже еще. Во-вторых, во всем ли ты справедлив к другим, таким же, как и ты, живым, чувствующим людям, не относится ли кто-то к тебе так же, как ты относишься к тем, кто тебя ненавидит и считает тебя бесчувственным и жестоким? И, наконец в-третьих, все ли ты сделал, чтобы вылезти из беды, все ли возможности исчерпал, увидел ли все многообразие путей выхода из лабиринта несчастий, которые на тебя свалились… Да, все это было мне видно особенно, ибо, читая письма, я, с одной стороны, примерял на себя груз несчастий каждого, а с другой – видел каждого как бы со стороны, в соотнесении и сравнении с другими. И убеждался, что прав во всех трех утверждениях. Главная наша беда – слепота. Непонимание. И полное отделение своих бед от других.
