Теоретически мне ничего не грозило, так как по закону мне нельзя было предъявить никакого уголовного обвинения. Но сердце мое чуяло, что открытое высказывание взглядов, идущих вразрез с официальной пропагандой, вразрез с раболепствующими, верноподданническими, славящими (вспомните, как стали в последние годы на сборищах орать: «Слава! Слава!»), ликующими, визжащими от умиления, восторга и радости, голосами, даром мне не пройдет.
Сразу же после отправки в «Правду» своего письма я стал готовиться к аресту. Поскольку обвинение в «Антисоветской агитации и пропаганде» мне предъявить было невозможно (хотя такие попытки были), то мы с женой предположили, что меня, в конечном счете, арестуют по статье «Распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй», поскольку в уголовном кодексе других подходящих статей вообще нет. Мы стали готовиться к трехлетней разлуке.
Мысль о заточении в психиатрическую лечебницу приходила мне, конечно, в голову, поскольку мне были известны факты помещения инакомыслящих в сумасшедшие дома (генерал Григоренко, математик Леонид Плющ, писатель Владимир Максимов), но эта мысль показалась мне настолько нелепой и чудовищной по отношению ко мне, настолько несовместимой с моей личностью, что я ее сразу же отбросил. Я не предчувствовал, что проведу в сумасшедшем доме годы.
Вопреки ожиданию, после отправки в «Правду» своего протеста я не был арестован, хотя тучи надо мной постепенно сгущались. Как потом выяснилось, КГБ в это время собирал обо мне информацию и подготавливал мой арест.
Вскоре после отправки письма в вашу газету (которое, кстати, вы переправили в КГБ, вместо того, чтобы ответить мне) я написал еще шесть писем. Два в журнал «Журналист», одно – в газету «Известия», одно – в Союз писателей Белоруссии (для писателя Ивана Мележа), одно – начальнику 2-го машинного цеха Московского завода «Динамо» (для мастера этого цеха Телегина) и одно – директору Московского проектного института «Гидропроект» (для сотрудника этого института Мусиной)…
