Вопросы, поднятые в повести, заставляют думать, искать! Это не просто повесть, а синкретический добротный труд, где и притча, и житие, и мир насекомых, и криминология, и юриспруденция, и философские размышления, и документальный рассказ о жертвах и палачах, о совестливых и добропорядочныхлюдях. И я не могу подобрать единственного эпитета повести. Слова «интересный», «хороший», «замечательный» в данном случае кажутся мне плоскими, заношенными, общеупотребляемыми, ничего не выражающими. Ваша повесть – это явление. Бесспорно. Вы разбудили общественное сознание. Свежесть мысли и слова, серьезный анализ доказательств. Вот что ценно! Ваша повесть была самым прекрасным подарком для тех советских ЗЕКОВ, которые безвинно страдают в гигантских тисках правосудия и содержатся в пенитенциарных учреждениях…»
Тут уже было нечто совсем новое. Пожалуй, ни в одном письме я не встречал такого точного понимания замысла моего. Не только в письмах – его не было и во внутренних редакционных рецензиях, и в отзывах редакционных работников (достаточно вспомнить хотя бы «редколлегию»!). Дело не в комплиментах – к тому, что они есть в каждом письме, я, повторяю, как-то даже привык. Здесь я увидел правильное прочтение, восприятие. Строчки письма словно как-то ожили, чуть не засветились для меня, комок подкатил к горлу и предательски защипало глаза. Одни только эти строчки, подчеркнутые – о жанре повести, – сказали мне как автору многое. После жестоких сокращений, безжалостной редакторской правки, лихого изъятия десяти журнальных полос, бесконечных упреков в чрезмерном внимании к «личной линии», странного равнодушия журнала и «единомышленников», так называемых «левых» литературоведов и критиков, так называемых «диссидентов», после этакого «блатного», бессовестного и глухого замалчивания даже теми, кто просто обязан был поддержать, разобрать повесть, подсказать, объяснить читателям то, что, может быть, им непонятно, после этой всеобщей официальной ПАРФЕНОВЩИНЫ (по фамилии Жоры Парфенова – моего квартирного соседа-хама, описанного в «Пирамиде») – иного термина не могу подобрать, разве что – бесовщина… Так вот после всего этого вдруг – ПОНИМАНИЕ, явно точное прочтение, какого невозможно лукаво изобразить, сымитировать, тут уж я как автор лукавца тотчас изобличу… Это было словно голос ОТТУДА – не из зоны, а, как говорят, «с неба»… Приятны, конечно, комплименты за смелость, мужество, честность. Но что они перед главным для писателя – ПОНИМАНИЕМ! Значит, прав я все же, не зря были сомнения, мучения, поиск, блужданье во тьме, попытки понять, передать, объяснить, помочь… Правда, пока еще это было лишь самое первое впечатление – я ведь только еще начал читать объемистое послание. И все же слова были очень приятны. И вовремя!
Но тут же царапнуло и сомнение. Вдруг и это все же только «торжественное» вступление на восточный манер, комплиментарная и умная, но все же лишь «обертка» для той неминуемой просьбы, которая теперь последует…
Господи, хоть бы не слукавил автор письма, хоть бы не скатился по всеобщему, так надоевшему уже обычаю на личную просьбу – и только на нее, – хоть бы на этот раз не постигло меня разочарование…
Все это промелькнуло в сознании в один миг, а я читал дальше.
