Оказалось, он выведен через угол блиндажа наружу. Только что я стал раскапывать проволоку, как увидел начальника штаба батальона капитана Сокова. Он шел по траншее к блиндажу в сопровождении двух автоматчиков.
– Ну как, товарищ Лёнькин? – спросил он.
– Хорошо, – говорю, – блиндаж разминирован, и можно в нем располагаться.
– Надо тщательно проверить. Обшарьте весь хутор со своей ищейкой.
Придал он мне двух автоматчиков, и мы пошли.
Прежде всего откопали проволоку. Конец ее шел в сарай. Когда мы дошли до сарая, Пират вздрогнул и, уткнувшись носом в землю, заскулил. Видно, что-то учуял. Перелезли мы через высокий забор, а Пирату я крикнул: «Забор!» Он прыг на забор – и на той стороне. Смотрим – около двери сарая стоят плуги, бороны. Зачем завалили дверь?
Оттащили в сторону инвентарь. Открыли широкую дверь. Осветили фонариком. Хлеб немолоченый лежит снопами. Так и всколыхнуло меня воспоминанием… «Эх, – думаю, – домой бы теперь… Засучил бы рукава – да в поле». А Пират зарычал и бросился к снопам. Разрывает лапами и носом тычет.
– Эй, кто там? Выходи! – крикнул я.
Никто не отвечает. Автоматы, конечно, на взводе держим.
Рассредоточились и стали раскапывать. Нельзя кучей лезть. Если уж пальнет, то не всех сразу заденет. Разрыли, обнаружилась дверка в погреб, и в уголке проволока туда тянется. А Пират ткнулся носом в дверку и завизжал от волнения. Зацепил я дверку саперной лопатой и… р-раз ее! Открыл! Фонариком сразу в погреб. И два автомата туда же направили. Мой Пират чуть в погреб не прыгнул, но я его придержал и крикнул: – Кто там? Смотрим – в погребе сидит мужчина в сером пиджаке и лицо руками закрыл: то ли от испуга, то ли светом мы его ослепили. Он показался мне немцем, и я крикнул:
– Хенде хох![6]
Мужчина встал, здоровенный такой, лет тридцати. Поднял руки и забормотал по-русски: – Я рабочий… Не трогайте… Я не хочу с фашистами… Хочу в Красную армию… Вылез из погреба и на автоматы волком косится. Обыскали его – оружия нет. Повели в штаб. По-русски стали допрашивать. Либо молчит, либо отговаривается – «кривиски не сапрот» («по-русски не понимаю»). Вызвали в штаб солдата-латыша Матиса. Приперли пленного к стенке, ему и деваться некуда. Забегал глазами – испугался и спрашивает по-русски: – Вы не расстреляете меня? Сознался во всем. Немцы оставили его на хуторе с заданием взорвать блиндаж, когда мы займем его.
За этот случай комбат мне благодарность объявил, а я своего Пирата сахаром угостил.
– Ну, мой дорогой Пиратушка, молодец ты у меня. Боевой экзамен выдержал на «отлично».
Познакомился я с ним в госпитале инвалидов Великой Отечественной войны.
Дежурная медицинская сестра проводила меня в массажную комнату. Около кушетки стоял массажист в белом халате, с засученными по локоть рукавами. Это был мужчина лет тридцати пяти, с прической на косой пробор, в темно-синих очках. Я поздоровался, массажист поклонился и, застенчиво улыбнувшись, тихо сказал:
– Пожалуйста, разденьтесь до пояса и лягте на кушетку.
Только тут я заметил: массажист слепой!
Все его бледное лицо было изрыто мелкими шрамиками, как будто подкрашенными зеленоватой краской.
Я разделся до пояса и лег на кушетку. Руки у массажиста были тонкие, мускулистые. Пальцы длинные, с аккуратно подстриженными ногтями. Он припудрил спину тальком и стал массировать. Начал он с легкого поглаживания, а потом с нажимом глубоко прощупывал тело, будто что-то искал в мышцах. А то вдруг так рассыпал탕 ся по коже пальцами, словно перебирал клавиши рояля. Иногда мягко пристукивал кулаком и затем до теплоты растирал кожу ладонями.
Сначала от массажа боль усилилась, но потом постепенно стала утихать. Кожа на спине приятно горела. Минут через пятнадцать, легонько скользнув ладонью по больному месту, массажист сказал с улыбкой:
– Ну вот, на сегодня, пожалуй, довольно. Как вы себя чувствуете?
Я встал с кушетки и быстро выпрямился, чего до массажа сделать сразу не мог бы.
– Прекрасно! – бодро ответил я.
…Когда наш массажист, Николай Ильич Малинин, закончив работу, вышел из госпиталя, мы столпились у открытого окна. Было уже послеобеденное время. Шел Николай Ильич неторопливо, спокойно, постукивая по тротуару тростью. Впереди него, чуть левее, шла на поводке крупная собака. Поводок от нее был пристегнут к поясу слепого. Всем своим видом – серым окрасом, длинным туловищем с толстой шеей и стелющейся походкой – собака напоминала волка. При встрече с прохожими она не сворачивала – видно, привыкла к тому, что ее хозяину уступали дорогу. Прямо на Николая Ильича шел, о чем-то задумавшись, высокий мужчина в белой шляпе. Казалось, они вот-вот столкнутся. Собака остановилась и, оскалив зубы, зарычала. Рассеянный мужчина очнулся, торопливо снял шляпу и, низко поклонившись, что-то пробормотал.
Мы рассмеялись, и кто-то из нас проговорил:
– Наверно, с улицы Бассейной…
