Две собаки – белая гладкошерстая и лохматая черная – выскочили из окопа и устремились ко вражеским танкам. Большой черный Трезор вдруг ткнулся носом в землю и, упав на бок, задрыгал ногами, а белый Шарик закатился под танк, и сразу раздался взрыв. Из подорванного танка, открыв люк, вынырнул высокий танкист в нижней рубашке и прыгнул назад. Но в тот момент, когда он прыгал, его настигла пуля, и фашист распластался на земле около своей горящей машины. Третий танк первого эшелона шел на окопы, а вслед за ним двигалось еще три танка, ведя на ходу огонь.
– Вперед, Полкан! Взять! – крикнул Петухов, спуская с поводка крупного пса с обвислыми, как лопухи, ушами.
Полкан высунулся из окопа и, увидев железное чудовище, изрыгающее огонь, задрожал и сполз обратно в окоп. Петухов ударил его ремнем. Пес заскулил и прижался к ногам хозяина. Петухов схватил гранату и, громко крикнув «Полкан! Взять!», полез навстречу приближающемуся танку. Надо приподняться, размахнуться как следует и бросить гранату под гусеницу, но огонь автоматчиков прижимает к земле. Чуть приподнялся, бросил. Взрыв. Эх, недолет! Поторопился. Надо было подождать. А танк приближается.
– Полкан, взять! – крикнул Петухов.
Пес выпрыгнул из окопа, обогнал прижавшегося к земле Петухова и, бросившись под танк, оглушительным взрывом распорол ему стальное брюхо.
Петухов почувствовал, будто кто-то сильно ударил его по голове, – и все померкло. Он уже не видел и не слышал, как собаководы крикнули «Вперед! Взять!» и выпустили еще четырех собак. Он не видел, как четыре вражеских танка вдруг повернули обратно и на полной скорости стали удирать, а наша пехота расстреливала заметавшихся по полю вражеских автоматчиков. Осмелевшие собаки с лаем преследовали уходящие танки, а бойцы, забыв о предосторожности, высунулись из окопов и кричали весело:
– Глядите! Танки драпают от собак!
…Придя в себя, Петухов не сразу понял, где он находится. Покрытый шинелью, он лежал на соломе в блиндаже.
На маленьком столике горела коптилка, сделанная из медной гильзы противотанкового снаряда. Над Петуховым наклонилась молоденькая медсестра. Увидев, что он открыл глаза, сестра радостно воскликнула:
– Очнулся! Товарищ капитан, очнулся!
Над Петуховым наклонились капитан Неверов и кто-то щуплый с забинтованной головой. Это был лейтенант Смирнов, но Петухов его не узнал.
– Ну как, главный собаковод, жить будем? – бодро сказал Неверов.
Иван Данилович чуть-чуть улыбнулся, хотел что-то сказать, пошевелил губами, языком, но слов не получилось. Он забыл названия всех предметов и ничего вокруг не слышал.
Мертвая тишина. Странно и страшно. А вдруг всегда так будет… И силы его иссякли – не может пошевелить ни ногой, ни рукой, как будто кто-то высосал всю кровь. Глаза у него увлажнились, защемило сердце. С большим усилием он простонал что-то невнятное.
– Валя, что он говорит? – спросил капитан.
– Ему холодно, он пить хочет, – пояснила сестра, догадавшись, что хотел сказать тяжело контуженный Петухов.
Придерживая на руке взлохмаченную голову Петухова, сестра напоила его крепким горячим чаем. Затем бережно опустила его голову на сложенную подушечкой плащ-палатку и покрыла его еще одной шинелью.
Петухов глубоко заснул и уже не слышал, как капитан Неверов сказал:
– Погорячился. Вылез из окопа. Смелый, крепкий…
– Да, молодцы собаководы, – сказал лейтенант Смирнов. – Не будь нынче собачек, туго бы нам пришлось…
Все началось с того, что у молодого бойца Сидоренкова произошло одно за другим два несчастья. После тяжелого ранения его не вернули в стрелковую роту к боевым товарищам, о которых он тосковал, находясь в госпитале, и направили в транспортную роту на конной тяге. Вырос он в городе, никогда с животными дела не имел, был отличным стрелком, а тут – на ⚘ тебе, попал в обозники. Тащись теперь в хво сте боевой части, вози разные грузы, собирай трофеи. А рядом с тобой пожилые обозники – крестьяне, с которыми и поговорить-то не о чем, ведь они пороху не нюхали, как он…
И, как нарочно, дали молодому обознику несуразную пару лошадей: низкорослую монгольскую кобыленку серой масти и огромную, как рыдван, трофейную рыжуху, недавно отбитую у противника. У крупной кобылы действительно был неуклюжий склад: седлистая спина, тонкая шея и большущая голова с отвислыми ушами, которая почему-то показалась Сидоренкову похожей на ящик из-под махорки. А ноги у нее были крепкие, как у буйвола, и лохматые, будто в брюках клеш. Совсем не под пару аккуратненькой «монголочке». К тому же эта «образина», как ее окрестил Сидоренков, была «чужая». Все вражеское он не принимал душой, и даже цвет немецких солдатских шинелей казался ему лягушачьим, противным.
Запрягая рыжуху в первый раз, Сидоренков замахнулся на нее кулаком и сердито крикнул:
– Ну ты, верблюд фашистский! Поворачивайся живее!..
Испугавшись, лошадь высоко задрала голову и замотала ею так, что трудно было надеть хомут. Пришлось Сидоренкову залезать на повозку. А товарищи посмеялись над ним:
– Да ты, Сидоренков, на дерево залезь аль на крышу!..
