С усилием напяливая на массивную голову рыжухи хомут, Сидоренков сердито ворчал:
– Стой, не крутись, дьявол… Не понимаешь, жирафа, русского языка… И всю роту демаскируешь… Заметит тебя «рама» и, глядишь, «юнкерсов» призовет на нашу голову…
Обозная служба явно тяготила Сидоренкова, и свое недовольство он вымещал на ни в чем не повинной лошади.
Старые обозники раздражали его своей медлительностью, неповоротливостью. Он не мог забыть своих молодых друзей по стрелковой роте, но в этом никому не признавался. Ему было стыдно перед народом и солдатами боевых подразделений, что он такой молодой и… в обозе. Чтобы быть под стать обозникам, Сидоренков отрастил усы и ходить стал неторопливо, вразвалку, а при разговоре покашливал и даже басил. Но все это ему не помогало: обозники считали, что он попал не в свои сани, а рыжуха – не в те руки…
Испытывая на себе непонятную грубость человека, покорная на вид лошадь стала проявлять злой норов: то остановится вдруг ни с того ни с сего на полном ходу, а то вдруг так рванет, что постромки летят.
– Ну погоди, противная тварь, – сквозь зубы ругался Сидоренков, – я из тебя фашистский дух вышибу!..
И перестал снимать хомут на отдыхе, а чуть какая заминка – кнутом стегнет. Товарищи видят, что дело далеко зашло, журить стали:
– Что ты измываешься над бессловесной животной?
Она нам службу несет, а ты ее бьешь и холку пар⚘ ишь хомутом. Смотри, за это тебя командир роты по головке не по – гладит… – Нечего меня учить и стращать! Я уж ученый и пуганый…
А тут стали примечать, что, когда Сидоренков не бьет кобылу, не дергает понапрасну, она тянет хорошо.
…Летом сорок третьего года лило много дождей, и проселочные дороги Курской области так размесило, что совсем трудно стало проезжать с грузом. И вот застрянет какая-нибудь повозка с грузом – хоть трактором тяни. Подпрягут Сидоренкову кобылу, она опустит голову до самой земли, упрется своими буйволиными ногами и вытянет.
Только кнут ей в это время не показывай – заартачится. А так вот, с добрым словом, вроде как «ну-ну, милая, пошла», старается, будто понимает, что надо. Вот ведь и скотина с добрым словом лучше работает.
– Видишь, какая у тебя золотая коняга, – говорили Сидоренкову его товарищи, – не надо и тягача.
– Она себе на уме, – не сдавался Сидоренков. – Как захочет – гору своротит, а не захочет – хоть убей.
– А ты с ней поласковее.
– Что она мне, невеста, что ли, чтоб с ней поласковее?
Упрямый был мужик. Если невзлюбит – конец.
Но вот однажды его упрямство было сломлено с большим конфузом для него.
Когда наш полк занял город Климов, транспортная рота остановилась на ночевку в деревне Чернушки.
Едет Сидоренков по улице поселка и замечает, что «немка» тянет его к одному двору с покосившимися воротами. Взглянул – изба вроде ничего и двор хороший. И не стал перечить своенравной кобыле. «Видно, клеверок чует, – подумал он, – хитрая скотина…»
Подъезжает к воротам и бодро кричит:
– Эй, хозяйка! Открывай ворота, принимай дорогих гостей!
А кобыла вдруг так громко и радостно заржала, будто пришла в родное место.
Во дворе кто-то уже стучал деревянным засовом, и ворота распахнулись. В воротах Сидоренков увидел рыжеволосого босоногого мальчишку лет десяти, который почему-то уставился на рыжуху и удивленно замер. Потом вдруг бесёнком подпрыгнул и пронзительно закричал:
– Ма-ма-а!.. Лебёдка наша пришла!
Подбегает к лошади, а она доверчиво наклоняет к нему свою неуклюжую голову и тихо ржет. Обхватил ее мальчик за морду, прильнул щекой и целует в бархатные вздрагивающие ноздри.
– Лебёдушка моя миленькая! Пришла, родненькая…
Сидоренков ничего не понимал и рассердился:
– Уйди, пацан, с дороги, а то задавлю. Какая тебе Лебёдушка? Это «немка».
И дернул вожжами.
Мальчишка как на крыльях помчался в избу и тут же выскочил обратно, радостно крича на ходу:
– Да вот она, вот наша Лебёдка!
Вслед за ним вышла пожилая женщина с бледным усталым лицом.
– Здравствуйте, родные наши соколики! – приветливо и взволнованно заговорила она, подходя к повозке и на ходу вытирая мокрые руки о передник. – Заждались мы вас…
Спасибо вам… И нас от извергов освободили, и лошадку-кормилицу нам привели. Эти ироды весной у нас ее со двора забрали… Ее нам свои солдаты еще в сорок первом оставили. Раненая она была и тощая, а мы ее выходили…
Вытерев посуше руку, женщина протянула ее Сидоренкову. Солдат онемел. Молча, как-то растерянно пожал ее руку и спрыгнул с повозки.
– А я тут с уборкой связалась, – продолжала женщина. – За два года неволи и убирать не хотелось в доме, а теперь вот, думаю, свои идут – прибрать надо. Передовые-то части утром стороной прошли, а вы заехали… Спасибо вам…
И, подойдя к серой нескладной кобыле, стала поглаживать ее по шее и ласково приговаривать:
