Никогда нельзя знать наверняка,
отвечала его дочь с некоторой зага-дочностью. —Можешь быть уверен: с Эрнандо всегда всё непредсказу-емо. Я его не боюсь, но бдительность терять не стоит.
Когда они подъехали к первым домам города, карета, достигнув перекрёстка у крошечной часовни, свернула на дорогу, ведущую к Санта-Ане. Немного позже, в самом сердце долины, крестьяне начали бросать камни им вслед, выкрикивая оскорбления, и тут же убегали.
И неудивительно: роскошная карета с претенциозными гербами на дверях и тяжёлыми шторами из парчи на окнах была для большинства жителей
Маргариты символом тирании.
По горькому опыту они знали, что увидеть её за пределами Асунсьона предвещает беду. «Бурные чёрные кони дона Эрнандо Педрариаса Готарредоны редко покидали столицу без важной миссии, которая почти всегда сводилась к усилению гнёта непомерных налогов.
Для местных жителей появление такой кареты было подобно появле-нию гиен, привлечённых запахом падали. Многие готовы были пожертвовать годами своей жизни, чтобы хоть раз выстрелить в несчастных животных, даже осознавая, что те не виноваты в происходящем. К середине дня эти же кони, уже измотанные, пересекли Санта-Ану и направились к Арикагуа. Золотая карета представителя Севильской торговой палаты была лучшим пропуском для передвижения по острову Маргарита без препятствий. Именно тогда Селеста Эредиа оглядела роскошную обивку и шёпотом произ-несла:
–Я бы с удовольствием её сожгла.
Её брат посмотрел на неё без особого удивления и спокойно ответил:
Подожди, пока мы доберёмся до Мансанильо.
Ты позволишь мне это сделать?
Разумеется!
До конца пути девушка не произнесла ни слова. Она закрыла глаза не для того, чтобы отдохнуть от тряски, а чтобы заранее насладиться глубоким удовлетворением, которое она испытает наблюдая как ненавистная. карета превращается в пепел.
Для остальных жителей острова эта карета символизировала тиранию, но для Селесты Эредиа она олицетворяла ещё и порок.
Именно здесь, среди её тесных, обитых ярко-красной тканью стен, она впервые заметила – ещё даже не считая себя взрослой женщиной
– похотливые взгляды страстного любовника своей матери. Именно здесь, вдали от её глаз, дон Эрнандо Педрариас начал своё долгое и извращенное сексуальное домогательство.
По какой-то странной причине, которую Селеста никогда не могла понять, удушающая теснота кареты и её постоянная тряска, казалось, особенно возбуждали представителя
Торговой палаты. Незаметно для окружающих он перешел от наводящих на мысль взглядов к плохо скрываемым попыткам сближения, а затем и к отвратительным играм.
Эротическое влечение, в котором, пожалуй, можно было утверждать, что его главный интерес заключался не в естественном стремлении физически обладать девушкой, а скорее в болезненном удовольствии смутить её.
На самом деле дон Эрнандо Педрариас Готарредона прекрасно осознавал, что, как бы высок ни был его ранг, Святая Инквизиция – единственная инстанция, которой он действительно боялся, – не замедлит сурово осудить его, если он позволит себе ужасную мысль злоупотребить несовершеннолетней, доверенной ему судом. Поэтому он решил избрать извилистый путь: пытаться возбудить её настолько, чтобы в тот день, когда он посчитает её полностью зрелой, она пала в его объятия с той же лёгкостью, с какой когда-то это сделала её мать.
– Что ты думаешь, когда слышишь, как она кричит посреди ночи? – неожиданно спросил он жарким полуднем, когда они вместе ехали в Порламар. – Тебе не любопытно?
– В полночь я сплю, – сухо ответила невозмутимая девчонка.
– Нет! – возразил дон Эрнандо с насмешливым тоном. – Я знаю, что ты не спишь. Я знаю, что ты слушаешь, и представляю, как, услышав её, ты начинаешь ласкать себя там, где тебе приятнее всего. – Он посмотрел ей прямо в глаза и, понизив голос, спросил: – Тебе нравится себя ласкать?
Он не получил ничего, кроме молчаливого взгляда презрения, заставившего его неловко рассмеяться.
– О, давай же! – воскликнул он. – Не прикидывайся невинной! Я знаю, что в твоём возрасте девушки развлекаются в одиночестве, и это логично. Но я могу тебе гарантировать, что это гораздо лучше, когда кто-то наблюдает.
Селесте не произнесла ни слова, что только подстегнуло её опекуна продолжить в том же духе. Сделав вид, что наблюдает за чем-то за окном, он добавил после короткой паузы:
– Тебе не стоит стыдиться, потому что таким образом, в тот день, когда тебя будет ласкать мужчина, ты сможешь наслаждаться этим ещё больше. – Он бросил многозначительный взгляд на свою промежность. – Почему бы тебе не показать мне, как ты это делаешь? – прошептал он. – Давай, подними юбку!
– Ты свинья, – спокойно ответила Селесте.
Дон Эрнандо слегка наклонился, чтобы дать ей пощёчину, не намереваясь причинить боль.
– Ну что за манеры? – воскликнул он с притворным возмущением. – Разве так можно говорить, когда я всего лишь пытаюсь быть понимающим? Я не собираюсь тебя трогать. Я лишь хочу, чтобы ты вела себя так, как если бы была одна.
В ответ дерзкая девчонка усмехнулась и наклонилась, чтобы издать громкий звук, похожий на пук.
