– Уйди из моей головы. Уйди и не возвращайся, чтобы я не вспоминал тебя ни с хорошей, ни с плохой стороны. Я не хочу думать о матери, которую любил, о ненавистной женщине, которую презирал, или о жалкой старухе, в которую ты превращаешься. – Он взглянул на образ почти вызывающе. – Я не хочу знать, что ты бродишь по портам, пытаясь продать остатки своей красоты, вспоминая, что у тебя были муж и двое детей, которые тебя обожали. Прошу, – повторил он, – уйди из моей головы раз и навсегда.
– Могу я чем-то помочь, сын мой?
Он поднял глаза на худого старика, который возник за его спиной словно из ниоткуда, и отрицательно покачал головой.
– Нет, спасибо, отец, – ответил он. – Я просто немного молился.
– Немного? – повторил подошедший с добродушной усмешкой. – Я давно заметил, как ты вошёл, и это странно: молодёжь твоего возраста редко проводит столько времени в Доме Господнем. – Он наклонился, чтобы обнюхать его одежду, как охотничий пёс, и почти сразу добавил: – Теперь понятно: ты моряк и редко бываешь в церкви, так?
– Как вы узнали, что я моряк?
– По запаху смолы. В молодости я был капелланом флота, и тогда мог по запаху определить, чем занимается каждый на корабле. Например, от грот-мачтовых матросов пахнет парусиной, от плотников – смолой, от коков – рыбой, а от юнг – трюмом.
– А от священников?
– Если плохие, то вином. Если хорошие – хлебом. – Сморщенный старичок широко улыбнулся. – Ах, как я скучаю по тем временам! – воскликнул он. – Здесь большинство людей пахнет навозом. – Он снова внимательно посмотрел на собеседника. – Не хочешь ли исповедаться? Это часто проясняет мысли.
– Благодарю, отец, – искренне ответил тот. – Но, думаю, сегодня мои мысли ясны как никогда, и, вероятно, единственное, чего я добьюсь, – это запутаю вас.
Старик широко взмахнул рукой, указывая на грубые стены вокруг.
– Тебе это помогло? – спросил он.
– Очень, – признался уроженец Маргариты.
– Благословен Бог! – воскликнул старик, явно сбитый с толку. – Да простит меня Господь, но, видимо, я плохой священник: мой дух возвышается тем сильнее, чем больше церковь, в которой я нахожусь. В соборе Бургоса моя душа поднималась к колокольне, но в таком месте, как это, она обычно остаётся на земле.
Растерянный капитан Жакаре Джек оглядел его с ног до головы, с заметным недоверием.
– Вы точно священник? – наконец спросил он.
– Если ты тоже сомневаешься, нас уже двое, – весело ответил старик, хотя тут же сменил тон и добавил: – Да, сын мой, да! Сколько себя помню, я священник и не жалею об этом. Просто твой запах навеял мне ностальгию. Когда проводишь мессу на палубе галеона с девяноста пушками, даже собор Бургоса кажется смешным.
С первыми проблесками рассвета карета его превосходительства дона Эрнандо Педрариаса покинула молчаливый особняк, миновала массивные ворота высокого каменного забора и направилась к дремлющему городу Ла-Асунсьон. Но, не успев выйти из густого леса на открытые просторы плодородной долины, трое вооруженных мужчин внезапно выскочили из кустов и наставили тяжелые пистолеты на старого кучера, который чуть не свалился с козел и не разбил себе голову.
Они заставили его снять яркую униформу, привязали к дереву так, чтобы он смог освободиться не раньше чем через несколько часов, а перед тем как продолжить путь, Селесте подошла к нему и искренне поцеловала в щеку.
– Прости, Хервасио, – сказала она. – Но так будет лучше для всех.
С комическим жестом она засунула под его длинные грязные красные кальсоны мешочек с монетами и добавила:
– За неудобства.
– Вы уверены в том, что делаете, сеньорита? – с явной горечью спросил старик. – Дон Эрнандо будет преследовать вас до конца света.
– Мир очень большой! – ответила она, нежно погладив его по волосам. – Очень большой! Не волнуйтесь. Теперь у меня есть, кому меня защитить.
Ему вставили кляп, и вскоре они отправились дальше, с Хусто Фигероа на козлах, одетым в униформу кучера, и Себастьяном и Мигелем Эредиа, сидевшими напротив улыбающейся девушки, которая выглядела такой же взволнованной и счастливой, как подросток в день своего первого выхода в свет.
Через некоторое время она извлекла из-под своего сиденья тяжелый сундук, который торжественно открыла, показывая, что он почти переполнен великолепными жемчужинами самых разных оттенков.
– Лучшее за этот год! – воскликнула она, беря в пальцы огромный почти черный экземпляр в форме груши. – Посмотрите на это! – добавила она. – Даже королева отдала бы за нее палец.
– Оставь себе! – сразу предложил ей брат. – Повесь на шею, чтобы напоминала тебе день, когда ты стала вне закона. – Он кивнул в сторону густого леса, который они только что оставили позади. – Этот Хервасио прав, – добавил он с тоном, который ясно давал понять Её обеспокоенность… Дом не потерпит, чтобы мы грабили его безнаказанно.
Ты уже годами это делаешь, – заметила она с очаровательной гримаской, одновременно пряча чёрную жемчужину в декольте. —Она остаётся у меня!
И что они могут сделать? —вме-шался Мигель Эредиа, его скептицизм был очевиден по тону. —Когда они узнают, нас уже не будет рядом.
