Иван Акулов возвышал русского человека в мгновения его явного величия. И страдал, когда те мгновения не признавали за русской душой. Валентин Сорокин, земляк его и верный друг до гробовой доски, в очерке-реквиеме «Без друга» писал: «Автор неповторимых романов “В вечном долгу”, “Крещение”, “Касьян Остудный”, “Ошибись, милуя” и пронзительных по своей страстности, содержательности и глубине рассказов, где каждая фраза — образ и тайна, каждая картина природы — живая, Иван Акулов так умело берёг в себе отношение к людям, что лепил их щедро, по-хозяйски разбираясь в них и заботясь о них, как о родственниках, рядом творящих».
Это так. Разве не творец этот пожилой, по фронтовым меркам, бронебойщик с «чистыми, ясными» глазами. Творец. Он сотворил победу. Пусть в одном бою. «На этом и кончился бой…» Он победно провёл и завершил его. И орден получил от лейтенанта Охватова: «Ну ты молоток, паря-ваньша…» Молоток. Два «гвоздя» вбил последовательно и точно, одним ударом.
И дальше из очерка-реквиема: «Они творили дело, а он творил слово. И слово его — дело. Язык произведений Ивана Ивановича Акулова — тайна. Как рыдание кукушки — тайна, как сверкание инея на берёзе — тайна, так и художественный мотив писателя — ёмкий, колоритный, текучий, веющий удалью остроумия, древним страданием и блеском вдохновенной воли мастера, тайна».
Рукопись романа читали в журналах, но никто из главных редакторов не осмеливался запустить ее в печать. Лишь главный редактор журнала «Молодая гвардия» Анатолий Никонов, сам фронтовик, решился опубликовать необычный роман о войне. В 1969 году вышла первая часть. В 1971-м — вторая. И в 1973-м — третья. Последняя вышла уже при новом редакторе «Молодой гвардии» — Анатолии Иванове. Анатолия Никонова к тому времени с подачи высокопоставленного чиновника из ЦК КПСС А. Н. Яковлева уже уволили за публикации статей Михаила Лобанова[31], Виктора Чалмаева[32] и других публицистов и литературных критиков, осмелившихся говорить и писать правду, будить в читателях «русский дух».
В 1968 году Иван Акулов на встрече с земляками в Ирбите читал отрывки. В 1972 году в Центральной городской библиотеке Ирбита читатели обсуждали уже весь роман. Рукопись была завершена. Фронтовики тоже участвовали в том разговоре и говорили о том, что на фронте всё так и было — жестоко, иногда нелепо, и не всегда победно.
В 1975 году роман «Крещение» вышел отдельной книгой. Читатель принял новую книгу уральца восторженно. Критика словно воды в рот набрала. Анатолий Ланщиков по этому поводу заметил: «…к моменту выхода романа <…> критика устала спорить о минувшей войне и литературе о ней».
Что ж, критика вообще быстро устаёт от серьёзных разговоров и тем. Зачастую она просто не знает, что с этим делать.
«Меня мало заботила внешняя сторона боевых действий, — говорил автор «Крещения». — Мне нужно было показать истоки народного подвига, которые скрыты в самой природе русского характера, проникнуть в душевный мир моих героев, найти психологическое объяснение поступков и вскрыть психологию самих поступков…»
В 1980 году «Крещение» было удостоено Государственной премии РСФСР им. М. Горького.
Книга выдержала пятнадцать изданий. Переведена на чешский и арабский языки.
Эту книгу называют биографической. Иван Акулов этого никогда не отрицал. Хотя, дело известное, к любой биографической книге писателя, тем более художественной, надо относиться всё же именно как к художественному произведению. Другое дело, что чувства и страдания героев здесь трижды подлинны.
«…По госпитальной привычке Николай всё время спал на спине, и белый костистый лоб его, и тёмные глазницы, и остро заточенный нос напоминали Елене мужа, лежавшего в гробу. Она боялась оставлять сына одного и, когда надо было убирать и топить магазин, просила посидеть с ним Иру. Судя по всему, Ире хотелось быть возле Николая: она и хлебные талоны стала подклеивать здесь, и выручку считать, и готовить кассу, а то и просто без всякого дела могла сидеть у его кровати. Положит ладошки свои на круглые колени и сидит, улыбаясь, будто издалека в гости приехала и любо ей в этих гостях.
Первая неделя для Николая была связана с живыми впечатлениями госпиталя, дороги и встречи с матерью. Но, постепенно обживаясь дома и привыкая, начинал вспоминать фронтовую жизнь; всё перебирал одного за другим погибших старшину Пушкарёва, рядового Абалкина, Петьку Малкова, Глушкова, Минакова и многих, многих убитых, чьих имён просто не знал, и чувствовал себя виноватым перед ними, потому что остался жить, в своё время не сделал для них что-то самое главное, из-за чего они и погибли. Но это была и жалость, и вина живого перед мёртвыми.
