В это время в одном их подразделений произошло ЧП. На офицерском совещании капитан Войтинский показал характер, видимо, настаивая на справедливом решении чьей-то судьбы, но вступил в конфликт с начальством. Как водится, наговорил лишнего. Впоследствии, видимо зная свою несдержанность в схватках за справедливость, будет избегать всяческих собраний и обществ. А тогда был арестован. Больше года просидел под арестом, из них девять месяцев — в карцерах. До суда дело не дошло. Был отпущен. Никаких обвинений предъявлено не было. Биографы свидетельствуют, что при освобождении из-под стражи «за весь срок было выплачено денежное содержание, предложили путёвку в дом отдыха. А он хотел другого — хотя бы просто извинений от официальных органов…»
В запас уволился в 1949 году, но служба продолжилась. В начале 1950-х годов служил в аналитическом отделе ГРУ, капитан Разведуправления Штаба Группы советских войск в Германии и Генерального штаба. Отдел занимался сбором материалов по американской оккупационной зоне в Западном Берлине. После слияния военной и внешней разведки продолжал работу в Берлине в Комитете информации при Совете министров СССР. Затем — в ГРУ Генштаба. И тут — новый поворот в счастливой, казалось бы, судьбе разведчика: арестован и переведён во внутреннюю тюрьму МГБ во Львове. В львовской тюрьме содержался год, после чего был отпущен. По решению Военной прокуратуры тюремный срок зачтён как офицерский стаж.
Сторонники
Журналисту «Комсомольской правды» Ольге Кучкиной он рассказывал: «…просидел в камере с бандеровцами больше года ни за что ни про что. Через тринадцать месяцев выпустили без судимости. И тогда принял решение: ни при каких обстоятельствах не входить в контакт ни с какими государственными и общественными структурами — не служить, не вступать в партию, вообще никуда. Этому решению следовал всю жизнь».
В этом интервью Богомолов как будто объясняет своё решение не вступать в Союз писателей СССР, да и в целом свою отстранённость от писательского братства и общественных дел.
Из интервью художницы Н. Г. Холодовской[38] Ольге Кучкиной:
«…Мать Надежда Павловна, по первому мужу Богомолец, вовсе не украинка[39], а еврейка из Вильнюса, дочь адвоката, её девичья фамилия — Тобиас».
«…Иосиф Войтинский был репрессирован и расстрелян в 1937 году[40]. У Володи тогда случился нервный срыв, в результате которого он попал в психиатрическую лечебницу. Видимо, с тех пор он и состоял на учёте. За ним всегда водились странности, он всегда был очень нервным. Когда началась война, он с матерью и старшей сестрой Катей был в эвакуации в Татарской АССР, в селе Берёзовка Микулинского сельсовета Бугульминского района. Работал учётчиком в колхозе “Новый путь” до конца 1942 года. И вдруг неожиданно исчез. Мать считала его погибшим и была поражена, когда он после окончания войны вдруг явился живой и невредимый».
«…В конце 50-х я прочитала повесть Богомолова “Иван” и нашла в ней кусок о гибели Котьки Холодова. В Котьке Холодове я увидела моего брата Костю Холодовского. Он воевал на 2-м Белорусском фронте, был механиком-водителем самоходного орудия, дошёл до Польши. О том, как он погиб, написал оставшийся в живых Леонид Цыбик. Он учился в одном классе с Володей Войтинским. Так тогда звали Богомолова».
«…у него была справка, по которой в армию не брали».
«…Я работала художественным редактором “Детгиза”. Мы издавали повесть “Иван”. В редакции я сразу узнала Войтинского. Меня он вспомнил, ведь я была младше. Я спросила, вымышленные его герои или нет. Он ответил: вымышленные. Услышав о Косте Холодовском, насторожился. А когда я сказала, кто я, и назвала его Войтинским, пришёл в ужас и вылетел из редакции. С фронтом всё таинственно. Он говорил, что прошёл войну без единой царапины, что сидел 11 месяцев в тюрьме с бандеровцами во Львове, ожидая вместе со всеми расстрела, а потом его кто-то вытащил. Но если бандеровцев расстреляли, а он вышел на свободу, значит, он мог быть подсадной уткой. И, стало быть, связан с органами. <…> А “Ивана” он написал, между прочим, на даче моего однокурсника по Полиграфическому институту Леонида Рабичева».
В закоулках загадочной биографии Богомолова отметился художник и писатель Леонид Рабичев. Цитировать его не стану. Скажу только, что основной смысл его откровений сводится к тому, что Богомолов не тот, за кого себя выдаёт, что написанием лучших своих книг он обязан его, Рабичева, даче, его рассказам о войне и его письмам с фронта…
«Связан с органами» — это для среды, в которой выстраивали свою внутреннюю идеологию и проповедовали её Холодовская и Рабичев, — и диагноз, и приговор одновременно. Так что намёки на мутное военное прошлое Богомолова из уст этих критиков и правдоискателей смахивают на заговор.
