А ведь на фронте каждый солдат, от рядового красноармейца до маршала, имел в душе свой мир, а стало быть, каждый мир совмещал в себе несовместимое. Сколько миров взорвалось в этой противоестественной попытке. Взорвалось, умерло. Их оболочки просто не выдержали внутренней концентрации, того давления, которое неизбежно возникало при попытке «совмещения несовместимого».
Глава закончена. Но в висках, как затвор, продолжает клацать, пульсировать строка: «В патронник загоню патрон…»
НЕУДАЧНЫЙ БОЙМы идём и молчим.Ни о чём говорить не хочется.И о чём говорить, если мы четверть часа назадположили у той артогнём перепаханной рощицыполовину ребят — и каких, доложу вам, ребят!Кто уж там виноват —разберутся начальники сами,наше дело мы сделали:сказано было «вперёд» —мы вперёд.А как шли!Это надобно видеть своими глазами,как пехота, царица полей, в наступленье в охотку идёт…Трижды мы выходили на ближний рубеж для атаки.Трижды мы поднимались с раскатистым криком «ура».Но бросала на землю разорванной цепи остаткиВозле самых траншей пулемётным огнём немчура.И на мокром лугу, там и сям, бугорочками серымиОставались лежать в посечённых шинелях тела…Кто-то где-то ошибся.Что-то где-то не сделали.А пехота все эти ошибкиоплачивай кровью сполна.Мы идём и молчим…ГЛАЗАЕсли мёртвому сразу глаза не закроешь,То потом уже их не закрыть никогда.И с глазами открытыми так и зароешь,В плащ-палатку пробитую труп закатав.И хотя никакой нет вины за тобою,Ты почувствуешь вдруг, от него уходя,Будто он с укоризной и тихою больюСквозь могильную землю глядит на тебя.СУДЬБАОн мне сказал:— Пойду-ка погляжу,Когда ж большак сапёры разминируют…— Лежи, — ответил я, — не шебуршись.И без тебя сапёры обойдутся…— Нет, я схожу, — сказал он, — погляжу.И он погиб: накрыло артогнём.А не пошёл бы — и остался жив.Я говорю:— Пойду-ка погляжу,Когда ж большак сапёры разминируют…— Лежи, — ответил он, — не шебуршись.И без тебя сапёры обойдутся…— Нет, я схожу, — сказал я, — погляжу.И он погиб: накрыло артогнём.А вот пошёл бы — и остался жив.ОНОн на спине лежал, раскинув руки,в примятой ржи, у самого села, —и струйка крови, чёрная, как уголь,сквозь губы неподвижные текла.И солнце, словно рана пулевая,облило свежей кровью облака…Как первую любовь,не забываюи первогоубитоговрага.ПЕХОТУ ОБУЧАЛИ УБИВАТЬ
