Контрнаступление под Москвой началось 5 декабря, а на следующий день, 6 декабря, по приказу Верховного главнокомандующего Отдельный курсантский полк кремлёвцев был передан во фронтовой резерв и расформирован. Все, получившие лейтенантские звания, направлялись на фронт, а офицеры из числа преподавательского состава и 158 курсантов младших курсов (1-й батальон) были возвращены для дальнейшего прохождения курса подготовки общевойсковых командиров.
За два месяца боёв в составе 16-й армии Отдельный полк уничтожил около пятисот немецких солдат и офицеров, три артиллерийские батареи, восемь миномётных батарей, 20 танков различных типов, семь бронемашин, захватил восемь пушек, 12 миномётов, 20 автомашин.
Танки… Что значит подбить, сжечь, уничтожить танк. Обычно это было коллективной работой.
«Убиты под Москвой»: «…танк достиг опушки и шёл теперь вдоль неё к Алексею, поводя из стороны в сторону коротким хоботом орудия. Но он был ещё сравнительно далеко, а второй елозил уже между скирдами, и из крайней, где спрятались курсанты, нехотя выбивался, повисая над землёй, сырой жёлтый дым. Почти равнодушно Алексей отвёл от него глаза и встал лицом к приближающемуся танку, затем не спеша вынул рюминский пистолет и зачем-то положил его на край могилы, у своего правого локтя. Наклоняясь за бутылкой, он увидел испачканные глиной голенища сапог и колени и сперва почистил их, а потом уже выпрямился. До танка оставалось несколько метров, — Алексей хорошо различал теперь крутой скос его стального лба, ручьями лившиеся отполированные траки гусениц и, снова болезненно-остро ощутив присутствие тут своего детства, забыв все слова, нажитые без деда Матвея, он никому неслышно крикнул:
— Я тебе, матери твоей чёрт! Я тебя зараз…
Он не забыл смочить бензином и поджечь паклю и швырнул бутылку. Визжащим комком голубого пламени она перелетела через башню танка, и, поняв, что он промахнулся, Алексей нырнул на дно могилы. Он падал, налету обнимая голову руками, успев краем глаз схватить зубчатый столб голубого огня и лаково-смоляного дыма, взметнувшегося за куполом башни.
— Ага, матери своей чёрт! Ага!..
Он успел это крикнуть и плашмя упасть в угол могилы, где лежали шинели, и успел вспомнить, что то место в танке, куда он попал бутылкой, называется репицей…»
Вязкая, с долгим вдохом и выдохом фраза. Череда образов. Чёткий психологический рисунок, подчёркивающий реальность происходящего. Пожалуй, только многовато деепричастных оборотов, но они уплотняют события и потому нужны.
Отдельный полк Краснознамённого военно-пехотного училища им. Верховного Совета РСФСР за время подмосковных боёв на волоколамско-клинском направлении потерял 720 человек курсантов, офицеров и преподавателей. В списке потерь оказался и лейтенант Воробьёв. И в те дни, когда уцелевшие лейтенанты перешивали на шинелях и гимнастёрках петлицы, меняя курсантские на офицерские, а младшие курсы шли к своему училищу, Воробьёва в колонне военнопленных конвоиры гнали на запад — в сторону Ржева.
Командир роты капитан Рюмин в повести «Убиты под Москвой» погибает. Реальный же его прототип старший лейтенант Владимир Михайлович Пищенко вернулся в училище живым. С училищем он вскоре распрощается, уйдёт на фронт. Победу встретит к Кёнигсберге командиром 46-го гвардейского полка в звании гвардии подполковника. Грудь в орденах! И самым дорогим для него был орден Красной Звезды — за подмосковные бои.
Но так повезло не всем.
Начались скитания Константина Воробьёва по немецким концлагерям.
Вначале был лагерь в Клину.
Из повести «Это мы, Господи»: «…Клинский стекольный завод был разрушен полностью. Следы недавнего взрыва, как бы кровоточа, тихо струили чад угасшего пожара. В порванных балках этажных перекрытий чётко застревало гулкое эхо шагов идущих в ногу немцев. Один из них нёс автомат в руке, у другого он просто болтался на животе.
— Хальт! — простуженным голосом прохрипел немец.
Сергей остановился у большого разбитого окна, выходящего в город. В окно он видел, как на площади, у памятника Ленину, прыгали немецкие солдаты, пытаясь согреться. На протянутой руке Ильича раскачивалось большое ведро со стекаемой из него какой-то жидкостью.
Конвоирам Сергея никак не удавалось прикурить. Сквозняк моментально срывал пучок жёлтого пламени с зажигалки, скрюченные от ноябрьского мороза пальцы отказывались служить.
— Комт, менш! (Идём, человек!)
Пройдя несколько разрушенных цехов, Сергей очутился перед мрачным спуском в котельную.
“Вот они где хотят меня…” — подумал он и, вобрав голову в плечи, начал спускаться по лестнице, зачем-то мысленно считая ступеньки.
Обозлёнными осенними мухами кружились в голове мысли. Одна другой не давали засиживаться, толкались, смешивались, исчезали и моментально роились вновь.
“Я буду лежать мёртвый, а они прикурят… А где политрук Гриша?.. Целых шесть годов не видел мать!.. Это одиннадцатая? Нет, тринадцатая… Если переступлю — жив…”
— Нах линкс! (Налево!)
Сергей завернул за выступ огромной печи. Откуда-то из глубины кромешной тьмы слышались голоса, стоны, ругань.
