“Наши?” — удивился Сергей. И сейчас же поймал себя на мысли, что он обрадован, как мальчишка, не тем, что услышал родную речь, а потому, что уже знал: остался жив, что сегодня его не застрелят эти два немца…
Привыкнув, глаза различили груду тел на цементном полу. Места было много, но холод жал людей в кучу, и каждый стремился залезть в середину. Только тяжелораненые поодиночке лежали в разных местах котельной, бесформенными бугорками высясь в полутьме.
— Гра-а-ждане-е-е! Ми-и-лаи-и… не дайте-е по-мере-е-еть!.. О-о-й, о-о-ох, а-а-ай! — тягуче жаловался кто-то, голосом полным смертельной тоски.
— Това-а-арищи-и! О-ох, дороги-ия-а… один глоточек воды-и… хоть ка-а-пельку-у… роди-и-имаи-и!»
Вскоре немцев из Клина погнали на запад. Конвой стал ещё злее и нетерпимее, вымещая свою злобу за неудачи на фронте на них, людях, одетых в рваные шинели с красноармейскими петлицами.
Из повести «Это мы, Господи»:
«Шли обозлённые на бездорожье, на русскую зиму, на советские самолёты, штурмующие запруженные дороги. А злоба вымещалась на голодных, больных, измученных людях… В эти дни немцы не били пленных. Только убивали!
Убивали за поднятый окурок на дороге.
Убивали, чтобы тут же стащить с мёртвого шапку и валенки.
Убивали за голодное пошатывание в строю на этапе.
Убивали за стон от нестерпимой боли в ранах.
Убивали ради спортивного интереса, и стреляли не парами и пятёрками, а большими этапными группами, целыми сотнями — из пулемётов и пистолетов-автоматов! Трудно было заблудиться немецкому солдату, возвращающемуся из окрестностей деревни на тракт с украденной курицей под мышкой. Путь отступления его однокашников обозначен страшными указателями. Стриженые головы, голые ноги и руки лесом торчат из снега по сторонам дорог. Шли эти люди к месту пыток и мук — лагерям военнопленных, да не дошли, полегли на пути в мягкой постели родной страны — в снегу, и молчаливо и грозно шлют проклятия убийцам, высунув из-под снега руки, словно завещая мстить, мстить, мстить!..»
«Ржевский лагерь военнопленных разместился в обширных складах Заготзерна. Чёрные бараки маячат зловещим видением, одиноко высясь на окраине города. По открытому, ничем не защищённому месту гуляет-аукает холод, проносятся снежные декабрьские вихри, стоная и свистя в рядах колючей проволоки, что заключила шесть тысяч человек в страшные, смертельной хватки объятия. Все дни и ночи напролёт шумит-волнуется людское марево, нижется в воздухе говор сотен охрипших, стонущих голосов. Десять гектаров площади лагеря единственным чёрным пятном выделяются на снежном просторе. Кем и когда проклято это место? Почему в этом строгом квадрате, обрамлённом рядами колючки, в декабре ещё нет снега?
Съеден с крошками земли холодный пух декабрьского снега. Высосана влага из ям и канавок на всём просторе этого проклятого квадрата! Терпеливо и молча ждут медленной, жестоко-неумолимой смерти от голода советские военнопленные…
…Лишь на седьмые сутки жизни в этом лагере Сергей получил шестьдесят граммов хлеба. У него хватило сил ровно столько, чтобы простоять пять часов в ожидании одной буханки в восемьсот граммов на двенадцать человек. Диким и жадным огнём загорелись дотоле равнодушно-покорные глаза человека при виде серенького кирпичика.
— Ххле-леб! — со стоном вырывается у него, и не было и нет во вселенной сокровища, которое заменило бы ему в этот миг корку месяц тому назад испечённого гнилого хлеба!»
«Вязьма. Партиями от десяти до двухсот человек каждый день гоняют немцы пленных на работы. На станцию железной дороги для выгрузки песка из вагонов всегда требовалось двести человек. Там от шести часов утра и до восьми вечера пленные не получали даже капли воды. Зато через день в железных бочках из-под красителей варилась для них крапива. Рвали её сами же пленные в оврагах и буераках близ станции. Целыми охапками запихивали её в бочки, заливали водой и кипятили. Да не получишь ведь и этого больше установленной нормы! Согласно немецкому “закону”, пленному полагалось 0,75 литра “варева”…
За городом, в дымке утренних паров, встало хохочущее до дрожи в лучах молодое весеннее солнце. Его появление каждый день встречали пленные, выстроившись по пяти. Становились по старшинству звания — майоры и равные им, капитаны и равные им — и, окружённые автоматчиками, уныло и молча шли на работу.
Вот уже третий день Сергей с партией в десять человек шёл работать у зенитчиков. Располагались те в лесу, в пятнадцати верстах от города. Была там надежда получить граммов сто-двести хлеба и “великая возможность смыться”, как говорил новый приятель Сергея капитан Николаев. На работе старались держаться вместе. Несёт ли Сергей полено дров — Николаев шагает сзади, поддерживая конец дровины и поглядывая: авось отвернётся конвоир…»
Судьба и мытарства Сергея, взятого в плен под Клином, — это, несомненно, крест самого автора, и он его пронёс, несмотря ни на что, с достоинством, не уронив человеческого достоинства и офицерской чести. Судьба же посылала Воробьёву новые и новые испытания, искушая то коркой хлеба, то различными посулами.
