Шёл март. Наступила весна 1943 года. В полдни подсолнечные стороны бараков уже начинали нагреваться, длинней и голодней становились дни. В лагере подсыхала грязь. На раките, что была заключена немцами в лагерь вместе с пленными, набухали лоснящиеся красноватые почки. Они были клейкие и нежные, во рту отдавали горечью и тонко пахли лугом.
“Бежать, бежать, бежать!” — почти надоедливо, в такт шагам, чеканилось в уме слово. “Бе-ежа-ать!” — хотелось крикнуть на весь лагерь и позвать кого-то в сообщники… Нужен был хороший, надёжный друг.
И лип Сергей к разговору кучки пленных, прислушивался к шёпоту и стону, ловя в них это своё “бежать”…»
Так заканчивается повесть Константина Воробьёва, написанная им в 1943 году в литовском городе Шяуляе в доме № 8 по улице Глуосню. В этом доме лейтенант Красной армии и недавний узник немецкого лагеря смерти вынужден был отсиживаться, пережидая полицейские облавы на партизан и подпольщиков. Тридцать дней писалась первая повесть, которую он первоначально назвал «Дорога в отчий дом». И сорок два года ждала своей публикации, уже под названием «Это мы, Господи!». В 1948 году Константин Воробьёв отдал рукопись в журнал «Новый мир». Повесть забраковали. Воробьёв решил к ней больше не возвращаться. Не осталось даже рукописи с полной авторской редакцией. Лишь в 1985 году её обнаружили в Центральном государственном архиве литературы и искусства в фонде журнала «Новый мир».
Вячеслав Кондратьев на эту повесть отозвался так: «Повесть эта — не только явление литературы, она — явление силы человеческого духа, потому как… писалась как исполнение священного долга солдата, бойца, обязанного рассказать о том, что знает, что вынес из кошмара плена…»
Журналом тогда руководил Константин Симонов. Скорее всего, эту рукопись он в глаза не видел. Управились с нею без него. Хотелось бы верить, что это так…
Шесть лагерей. Пять этапов. Три побега. Один удачный.
В третий раз он бежал в день рождения — 24 сентября 1942 года, когда его вместе с группой военнопленных из тюрьмы города Паневежиса вывезли на работы. В паневежесской тюрьме он содержался после второго побега. Тогда его, обессиленного, измученного голодом, долго скитавшегося по лесам, задержали литовцы и сдали в местную полицию.
Третий побег с какого-то момента пошёл по сюжету второго. На этот раз Воробьёв решил не выходить к людям, обходил деревни и хутора. Но вскоре обессилел, скудный запас хлеба закончился. В какой-то момент он решил умереть в лесу, но к литовцам не выходить. К счастью, на него набрела девушка, дочь лесника Вера Дзенис. Сначала она испугалась и бросилась к сторожке. Но русский её окликнул. Ей показалось, что окликнул он её по имени. Впоследствии Вера Яновна рассказывала, что накануне видела сон: будто из лесу в их дом пришёл русский, «который стал её судьбой».
Лейтенант вскоре поправился, окреп. Вера познакомила его с другими красноармейцами, жившими на хуторах, как тогда говорили, «на задержке» или «в зятьях». Вскоре лейтенант Воробьёв создал партизанский отряд. Отряд действовал как часть партизанского соединения «Кяститус» — «Терпеливый». В отряд лейтенанта Воробьёва кроме «зятьков» вошли другие бойцы и офицеры Красной армии, бежавшие из концлагерей. Вера, ставшая женой Константина, исполняла обязанности санинструктора. Отряд действовал до полного освобождения Литвы от немецкой оккупации. Партизаны «Кяституса» нападали на немецкие колонны, громили небольшие гарнизоны, взрывали военные объекты, выводили из строя коммуникации. «За отвагу, геройство и выдающиеся успехи в партизанской борьбе» лейтенант Воробьёв был награждён медалью «Партизану Отечественной войны» 1-й степени.
После того как Шяуляй и его окрестности были очищены от немцев и полицаев, Воробьёва назначили начальником штаба местной ПВО. Своё подразделение он сформировал из самых надёжных и проверенных в бою — бывших бойцов «Кяституса». Когда из Смерша затребовали документы на его подчинённых, Воробьёв на каждого написал положительную характеристику. Сотрудники госбезопасности тщательно изучили поручительства лейтенанта Воробьёва и неожиданно сделали следующий шаг: попросили некоторых бывших партизан охарактеризовать своего командира. Особенно особистов интересовал период создания и боевых действий отряда — как себя вёл лейтенант, что говорил и прочее. Одним словом: нет ли вошки, нет ли блошки… Опрошенные все как один поручились за своего командира. Однако проверка шла долго. Изучались архивы концлагерей, которые, хоть и частично, удалось захватить при освобождении Подмосковья, Смоленщины, Белоруссии и Литвы. Уходили запросы в Клин, Вязьму, Смоленск, Минск и в Каунас. Фактов, порочащих К. Д. Воробьёва как офицера и гражданина Советского Союза, выявлено не было. Зато подтвердились все три побега. Пунктуальные немцы зафиксировали всё. Помогла и полученная им медаль.
