Вот такой была война лейтенанта Воробьёва. У каждого, кто потом будет писать романы, повести и рассказы, пополняя библиотеку «лейтенантской прозы», война была своей. У лейтенанта Воробьёва — такой. И если уж зашла речь об этом, правды ради надо признать вот что. «Лейтенантская проза», а во многом и вообще военная проза, вышла из повести «Это мы, Господи», написанной в 1943 году, то есть из курсантской, с лейтенантскими кубарями, шинели Константина Воробьёва.
Военные повести Константина Воробьёва кроме значения литературного имели ещё огромное социальное значение. Долго у нас в стране к солдатам, побывавшим в плену, относились, мягко говоря, с предубеждением. За многими из них закрепилось обидное прозвище — «пленный». Вместо имени: «Эй, пленный!..» Судьба уже протащила их через унижения немецких, румынских, венгерских концлагерей, многие прошли и советские фильтрационные… Повезло тому, кого освободили с боем, кого по приказу командиров дивизий, полков и батальонов тут же переодевали, выдавали винтовки и автоматы и ставили в строй. Хлебнувшие немецкого плена, они воевали хорошо, яростно, мстили и за свои обиды, и за гибель товарищей. Мотивация, как сейчас говорят, у них была огромная. Так вот военные повести Константина Воробьёва способствовали тому, что в обществе, как у тех фронтовых комбатов и командиров полков, исчезло недоверие к пленным. Они по праву, уже без внутренней опаски, встали в ряд ветеранов Великой Отечественной войны, стали пользоваться теми же государственными льготами, социальными пособиями. Их награждали к очередной дате юбилейными медалями. Чиновники уже не кривились, не превращались в камень, когда к ним приходил ветеран, мучившийся в вяземском ДУЛАГе-184 или в рославльском концлагере, в минских Пушкинских казармах или в Саласпилсе: он был таким же, как и все воевавшие, он тоже приближал Победу.
В 1947 году Константин Воробьёв демобилизовался из армии. Поселился с женой Верой Яновной в Вильнюсе. Спустя какое-то время снова взялся за перо. Хотя заключение, пришедшее из «Нового мира» на повесть «Дорога в отчий дом», оптимизма не прибавило. Ему, конечно, тогда казалось, что сам Константин Симонов вынес тот приговор: писать, мол, о войне вы не умеете…
Константин Воробьёв начал писать о деревне 1920-х и 1930-х годов. Коллективизация. Голод. Так появились повесть «Друг мой Момич» и рассказы.
Первая книга «Подснежник» вышла только в 1956 году в Вильнюсе. Книга впечатления ни на издателя, ни на читателя не произвела. И тогда Константин Воробьёв снова возвращается в войну. В 1962 году заканчивает и публикует повесть «Крик», а в 1963-м — «Убиты под Москвой». И в одну, и в другую повести положен личный опыт и пережитые страдания. Писателя замечают. Но одновременно его начинает со всех сторон рвать официозная критика: «искажение правды о войне», «настроение безысходности, бессмысленности жертв…» и прочее в том же духе.
В 1958 году в журнале «Нева» были напечатаны повесть «Последние хутора» и рассказ «Ермак». Константин Воробьёв наконец вернулся в Россию — своей прозой, творчеством.
Первые книги и публикации в журналах дали возможность оставить работу заведующего промтоварным магазином. Его тут же пригласили в редакцию республиканской газеты «Советская Литва» на должность заведующего отделом литературы и искусства. Спустя два года он всё же окончательно оставил службу и целиком занялся литературной работой.
В 1963 году Александр Твардовский публикует в «Новом мире» повесть «Убиты под Москвой». Автор считал эту повесть лучшим своим творением и хотел опубликовать именно в журнале Твардовского, который был в те годы флагманом литературной жизни Советского Союза. К тому же хотелось проломить ту стену неприятия, которая появилась пятнадцать лет назад, когда была отвергнута повесть «Дорога в отчий дом». Стену проломил, и, надо сказать, с грохотом. Повесть сразу заметили. О Воробьёве заговорили.
Виктор Астафьев: «Константин Воробьёв силён там, где он пишет, давая себе и своему воображению полный простор, а языку — полное дыхание, как на ветру, напоённому запахами родной ему курской земли, русских полей и садов.
Он долго и трудно шёл в литературу, его рукописи громили московские рецензенты… громили беспощадно, изничтожающе… за “искажение положительного образа”, за “пацифизм”, за “дегероизацию”… В особенности досталось за “окопную правду”», за “натуралистическое” изображение войны и за искажение “образа советского воина”…»
