Заметно вырос и окреп коллектив врачей, среди которых были известные ленинградские хирурги кандидаты медицинских наук Л. Е. Рухман, Д. К. Хохлов, терапевты А. И. Абезгауз, Л. А. Тимченко, Н. Никифоровский, В. Каверина, Е. Штромвассер стали настоящими военно-полевыми хирургами, работали уверенно, со знанием дела.
Четко организовала эвакуацию раненых из больших палаток эвакоотделения военврач второго ранга Галина Чуб.
Когда я пришла сюда после Нового года, в механическом цехе, разгороженном простынями, на нескольких столах шли операции.
За плотно закрытыми ставнями тяжело ударил снаряд. Закачалась и замигала аварийная лампа. Старший хирург медсанбата Рухман продолжал спокойно обрабатывать большую огнестрельную рану бедра, перевязывать сосуды. Закончив операцию, он сел на табурет у столика сестры и положил на колени руки с вздувшимися венами. Так отдыхают рабочие после тяжелого физического труда.
Я подошла к нему, поздоровалась. Увидела его запавшие глаза и отекшие ноги.
— Ничего, это пройдет, — сказал Рухман. — На живом все заживет, а вот Алешка Чаусов не вернется. Вы ведь знали нашего командира медсанбата хирурга Чаусова?
…Это случилось в конце октября 1941 года. 21-й медсанбат сдал раненых, свернул палатки, ожидая приказа о переходе из 42-й в 55-ю армию.
Командир медсанбата Чаусов предложил Рухману использовать передышку и навестить своих в городе. У обоих в Ленинграде были жены и дети. Врачи быстро оформили отпускные удостоверения и двинулись пешком. Как назло, дул порывистый встречный ветер, и они с трудом добрались до проспекта Обуховской Обороны. Тут Чаусов вскочил в трамвай номер 7 и помахал рукой своему спутнику.
Некоторое время спустя трамвай номер 24, на котором ехал Рухман, нагнал на Старо-Невском разбитый, попавший под обстрел вагон «семерки». Врач соскочил с подножки и, мучимый дурным предчувствием, побежал вперед. Он еще успел увидеть Чаусова. Тот лежал на носилках без кровинки в лице: нога, перетянутая жгутом была неестественно повернута в сторону. Расширенные зрачки смотрели на него в упор.
…Рухман замолчал. Я пожала его руку. Потеря друга — вечно не заживающая рана.
Мы подошли к операционному столу, куда только что положили раненного в грудь сержанта.
Он лежал на столе бледно-серый, неподвижный. Дыхание было редким и поверхностным. Пульс едва уловим. Когда сестра разрезала рубашку и сняла повязку, стягиваемую грудь, мы увидели в области левого соска небольшую ранку. Из нее медленно стекала струйка потемневшей крови. Похоже было, что ранено сердце. Но только ли оно?
Врач Тимченко, повернувшись к сестре Поляковой, распорядился немедленно поставить систему для переливания крови и кровезамещающей жидкости. Полякова побежала выполнять распоряжение. Другая сестра измерила у сержанта артериальное давление и растерянно сказала:
— Верхнее — пятьдесят, нижнее — двадцать, едва-едва…
Единственный шанс для спасения — немедленная операция. На предварительную подготовку к ней времени тратить было нельзя. Дали эфирный наркоз. Обескровленный, ослабленный больной через несколько минут заснул.
По вскрытии грудной полости слева мы увидели напряженный, практически неподвижный перикард — околосердечную сумку, заполненную кровью. Перикард был вскрыт, кровь и сгустки удалены. В области левой половины слабо сокращавшегося сердца была ранка 1 на 0,5 сантиметра, из которой била струйка крови, усиливаясь при слабых толчках сердца. При более детальном осмотре оказалось, что в этой ранке виден кусочек металла — осколок. Это обстоятельство было, по-видимому, спасительным для больного: с одной стороны, осколок ранил сердце, с другой — препятствовал более сильному излиянию крови.
Не составляло труда удалить осколок, что и сделал Тимченко. Захватив кусочек металла длинным пинцетом, он положил его на столик возле инструментов. А ранка была тщательно зашита. В вену между тем медленно поступали кровь и кровезамещающие жидкости.
Сержанта бережно сняли со стола и повезли на каталке в угол цеха, к разогретой грелками кровати. Рядом, держа в руке систему для переливания крови, шли сестра Полякова и санитарка Настя Тихонова. Тимченко ополоснул холодной водой лицо и руки, надел чистый халат и маску. Он молча посмотрел на небольшой острый осколок металла, извлеченный из сердца, завернул его в марлевый тампон и сказал, что, когда сержанту полегчает, отдаст этот «сувенир» ему.
— Изолированное ранение сердца у нас третье, — сказал Тимченко.
— Не третье, а пятое, — поправил его Рухман и назвал фамилии всех пяти раненых и даты всех этих редких операций.
Мы еще раз подивились его феноменальной памяти.
Я не видала многих врачей медсанбата с сентябрьских дней сорок первого, когда медсанбат уходил из пушкинского Арсенала. Женщины-врачи выглядели здоровыми. Мужчины, особенно немолодые, поразили худобой, бледно-серым цветом лиц, отекшими, набрякшими веками. Сразу было видно: алиментарное истощение протекало у мужчин много тяжелее, чем у женщин.