Петербург – такая же яма для всей России, но прежде всего для северных губерний, его окружающих. Если вы выезжали когда-нибудь из Петербурга, наверное, вас поражали гнетущее безлюдье, безбрежные болота, леса и перелески, часто без всяких признаков человеческого существования на десятки верст. Едете ли вы к Пскову или к Новгороду, по обеим линиям одна и та же унылая картина; на пространстве, на котором улеглась бы иная великая держава, стоит дичь и глушь, как бы сплошная «пустошь», начиная от Чудского озера и до я не знаю каких пор к востоку. Сверните в любую сторону от дороги – бедность ужасная, кроме разве дачных местностей да крупных станций. Объяснить суровым климатом это народное захиренье нельзя; когда-то Псков и Новгород были огромными городами; Новгород был, может быть, немногим меньше теперешнего Петербурга; монастыри, которые теперь в 10–15 верстах от города, когда-то были в черте его. Что касается Пскова, то даже во времена Батория, разоренный Москвою и завоеванный, этот город все же казался полякам самым огромным городом, какой они когда-либо видели. Теперь же это жалкие мертвые городки, которые вместе взятые поместились бы где-нибудь на Песках в Петербурге. Не только города, но и деревенское население Севера в старину было гораздо обильнее и зажиточнее теперешнего. Читая писцовые книги XV века, историки убедились, что тогда, пятьсот лет назад, культура земли – садоводство, огородничество, промыслы этого края – была несравненно выше, чем теперь. Великий Новгород и Псков, как вывозные порты старой Руси и союзники Ганзы, были культурными государствами, немногим уступавшими современному им Западу. Но по всей этой стране точно прошло вражеское нашествие. Судя по географическим названиям, урочищам, пустошам, городищам, брошенным погостам, великое множество селений и городков исчезло, погибло немало монастырей и боярских сельбищ, торговых мест, посадов, слобод. Вся эта громадная лесная пустыня была когда-то заселена, не слишком густо, но все же с достаточной для культуры плотностью. Например, на теперешней территории Петербурга за двести лет до Петра Великого, в 1500 г., числилось 21 деревня с пашнями да 37 дворов без пашни. И эти русские деревни были далеко не бедные; например, только с восьми дворов, занимавших пространство нынешней Адмиралтейской части (между Невой и Мойкой), воевода Темка получал 11 гривен деньгами, 6 коробей хлеба, 6 копен сена, 2 ½ бочки пива, 254 барана, 4 куры, два блюда масла, 5 ½ саж. дров и пр. Уже из этого коротенького перечня вы видите, что могли дать в виде податей восемь дворов тогдашнего новгородского захолустья. Попробуйте наскрести теперь все это с восьми новгородских дворов. Спрашивается, куда девалась старинная культура Севера, его богатство, его бодрое, предприимчивое племя? Мне приходилось бывать в Новгородской губернии под Любанью – что это за нищета, и сказать страшно, и какое беспросветное невежество наряду с пьянством. О родной мне Псковщине я уже и не говорю. Конечно, первые губительные удары нанесли Северу завистливые князья московские, которые делали нашествия на Великий Новгород с тою же целью, как немцы на Италию, – просто, чтобы пограбить богатый край. Подобно Италии, наш Север долго выдерживал эти грабежи, но подобно Италии, наконец, изнемог. Я не знаю ничего безжалостнее и непостижимее в истории, как погром новгородский, учиненный Иваном IV. Московские властители с величайшею последовательностью и неуклонно разоряли самобытность, торговлю, промыслы, культуру Севера, переселяя псковичей и новгородцев на юг, а на их место высылая московских насельников. В конце концов было достигнуто то, что торговля России с Европой была разорена и все выгоды ее – вместо нашего Севера – достались на долю Польши. Историки в один голос говорят, что и Псков, и Новгород, и Вятка быстро сошли на нет с потерею своей независимости. Хотя и более культурные, чем Москва, но в силу этого и более хрупкие организмы, эти «народоправства» просто пали жертвой более сильного и грубого соседа. Поэтому Москва – вечный должник Севера и не должна забывать этого. Обязательства Москвы скоро перешли к Петербургу, который их умножил рукою вольной.
