Как вернуть? Чешские едноты – вы скажете – годны для Чехии; для наших условий нужны другие формы поддержки слабых. Прекрасно, давайте эти другие формы, давайте что-нибудь. На худой конец, развивайте хоть то, что в зародыше у нас уже существует. Так, в Петербурге имеют уже свои общества взаимопомощи ярославцы, костромичи, тверитяне, донские казаки и, может быть, другие, мне неизвестные. Есть общества для пособия учащимся сибирякам, казанцам, москвичам, киевлянам, гатчинцам и др. Кроме чувства всероссийской гражданственности некоторые живые углы провинции связаны более интимным, более теплым чувством землячества, привязанностью к своей уездной родине, к группе особенно близких городков и сел, где человек родился и вырос. Не знаю, как вам, – мне это чувство кажется необыкновенно трогательным и заслуживающим всяческой поддержки. В этом землячестве, любви к родному краю, чувствуется благороднейшее из свойств человеческих – благодарность. Вы – пскович, вы родились где-нибудь в бедной семье, в невообразимом захолустье. Проснувшись к сознанию, вы встретили именно эти милые, именно эти родные лица; душа ваша воспитывалась созерцанием не какой-либо иной, а именно этой скромной природы, чудными картинами лета и зимы, ароматом родного сада и благовестом недалекой церкви, блеяньем овец и звоном косы на лугу. В глубине какого-нибудь Опочецкого уезда вы вошли в мир и первые свои уроки жизни взяли от своей семьи, от знакомых бедняков-помещиков, от мужиков и баб, от деревенских ребятишек, с которыми было столько счастливых походов на соседние леса и озера. Прямо было бы неблагодарно, если бы вы забыли эту милую колыбель жизни – теперь, на верху вашей карьеры в Петербурге, среди забот всероссийских и вопросов хотя бы мировых. Неблагодарно и неблагородно. Все, что бедная псковская земля вложила в вас, – вы унесли из нее без возврата, все, что она вложила в жизнь ваших предков и в ваше воспитание, в лице вашем навсегда потеряно. Это похоже на измену родному краю. Вы скажете: я унес себя из псковской деревни для того, чтобы отдать России. Хорошо, – но и псковская деревня – Россия, и сверх того она – родина. Как в матери все мило, но особенно мистически близко ее лицо, ее глаза, тысячи раз светившие вам лаской, улыбка губ, тысячи раз заставлявшая вас трепетать от радости, так и в необъятной, громадной матери России у каждого есть свой заветный край, особенно священный, как алтарь в храме. И этот край – если вы связаны со своим народом религиозно – есть для вас вот эта забытая вами серая нищая деревня, такая же точь-в-точь и теперь, как сорок лет назад, с теми же друзьями детства, которых вы помните без штанов и которые теперь выросли в загорелых, заскорузлых, уже поседевших и лысых мужиков. Вспомните, как когда-то, в незапамятные времена, вы исчезли из родной усадьбы в гимназию и как глядели на вас при разлуке все эти вихрастые Степки, Гришки, Дуньки, Ваньки – тогда еще нежные и чистые, ничего не понимающие, что делается на свете. Вспомните, как вы приезжали на каникулы в изящном сюртучке с серебряными пуговицами, а подрастающие Ваньки и Дуньки, в той же пестряди и лаптях, глядели на вас испуганными и печальными глазами. Постепенно вы преображались в юношу, подававшего надежды, вы начинали читать гомеровские гекзаметры и петь романсы, а они, загорелые и грязные, росли в той же нищете и том же рубище, ворочая соху и не разгибая спины на ниве. Вы, как триумфатор, как победоносный бог, вступали в высшее училище, и перед вами открывались двери в жизнь огромную, государственную, мировую, а эти ваши друзья детства все по-прежнему мерзли от стужи, изнывали от зноя. Но в конце концов не вправе ли эти друзья детства, нищие мужики, подумать: «Позабыл нас барчук, чужим стал… А кому бы, если не ему, помочь нам, на верхах-то, у Питере!»
