– Как видно, плохо понимаешь. Ты говоришь о социальном землетрясении из-за какого-то химического хлеба. А я тебе говорю, что это землетрясение не произойдет, а давно происходит, и для большинства нас, помещиков и мужиков, уже произошло. Да-с, и ты этого не видишь своим художественным глазом. И все вы с протеиновым знанием своим – ни шиша, извини меня, не понимаете.
– То есть вы хотите сказать, что крайнее дробление земли, вот как у вас на плане, гибельно отражается на самой земле, что ли?
– А вот поедем в твое имение – дорогой потолкуем. – Аксютка! – крикнул дядя в открытое окно бабе с подоткнутым подолом. – Скажи Никешке, чтобы Горбача запрег. В желтую бричку. Да чтоб сена положил. Тут такой народ, что клока сена не достанешь.
Через полчаса задумчивый Горбач лениво катил нас по дороге к Вязу, большому погосту, от которого до Лубяниц – имения нашего друга – было рукой подать. Художник с умилением смотрел на милые ему с детства родные окрестности, которые он столько лет не видел, оторванный погоней за далеким счастьем. Дорога вилась лентой из Четвердяева (имения «дяди») на Струга по высокой горе, с которой разом открывались три небольших озера – синих и заснувших среди мелкого вереска и орешника. Под горою сквозь густые заросли прокладывалась река Великая, чтобы, пройдя заколы, гумна, бани и сады других дядей художника, тоже бедных помещиков, владельцев сельца Югова, влиться в большое озеро Острое, на много верст раскинувшееся со своими прелестными островами и заливами среди лесистых гор. Славный край! Глухой, но красивый, самобытный, с населением, местами страшно разоренным, но все еще деятельным и живучим. От старинных, теперь уже странных названий озер и рек: Черезцо, Дубовец, Веснеболог, Вяз и проч. – веет языческою древностью, настоящим коренным славянством, порода которого особенно у здешних раскольников местами чудесно сохранилась.
Мы въехали в густой сосновый бор на горе. В раннем детстве я глядел на этот синий поднимавшийся горою лес со страхом и уважением. В те времена там проживала Баба-Яга, Серый Волк, возивший Ивана-Царевича быстрее мотора, Змей Горыныч и другие важные особы. В этот синий лес под Иванов день ходили искать разрыв-траву, в дикий овраг, называвшийся «городком». Там нередко выкапывали старинные копья и бердыши. Теперь в прохладной тени здесь было тихо. Пахло смолой, боровиками и черникой.
– Скажите, Андрей Сергеевич, – прервал я задумчивое молчание полковника (он еще, видимо, не успел оправиться от ботвиньи и горячего спора), – что это такое «городок»? Он где-то в этом лесу.
– Городок? Да просто городище, – место, где был когда-то город. Вон там, за Великой, на Могильниках, другое городище. Тут проходила в течение многих веков литовская граница. С обеих сторон стояли заставы и городки, по обе стороны шли битвы. В Михеевском бору, в двух верстах отсюда, целый ряд курганов – все это могилы на местах сражений. Это вы в Петербурге думаете, что Россия еще не начала жить и только теперь заселяется. А если посчитать – хоть бы в нашем краю – сколько, судя по планам и прозваниям, исчезнувших деревень, поселков, монастырей, городков и торжищ, – окажется, что не одна цивилизация уже здесь погибла, смытая кровью. За лесом, видите, синеет – это гора Игуменья, там монастырь был когда-то. Теперь одни барсучьи норы. А в той стороне деревня – Стрельцы. Это с тех времен, когда тут стояли стрельцы московские.
– Правда ли, что наша прабабушка была крепостная из Стрельцов? – спросил художник.
– Правда. «Стрельцы» были наши, как и Сукино, Ольхимцево, Андрейково, Заборовье, Ежино. Вся половина Веснеболотчины, вся Острейщина, часть Хвоинщины и Вязовщины. Ведь это теперь только мы опрохвостились, сошли на нет, а в старину…
Полковник вздохнул многозначительно, а художник толкнул меня ногой. Я и сам догадывался, что последует дальше. В подобных случаях неизменно рассказывалась повесть о том, как в 1428 году, «при великом государе великом князе Олеге Рязанском» выехал из Золотой Орды мирза Уль-Соломир, как он принял крещение и взял за себя дочь великого князя Настасью и как отсюда пошел род Щелкиных-Рязанских. И как при царях московских Щелкины были жалованы за раны, кровь и увечья вотчинами по Заволочью, как они служили стольниками и боярами, как стояли воеводами в этом же краю и сколько их посечено в войнах со шведами, литвой и ливонцами. История длинная; откуда ее добыл Андрей Сергеевич – никто не знал, но он верил в нее, как в Символ Веры, и повторял всем и каждому при всяком сколько-нибудь благовидном предлоге. «Вот кто мы были в старые годы!» – прибавлял он всегда с глубокой грустью. Зная из бумаг и планов, что сто или двести лет назад такая-то деревня принадлежала Щелкиным, он до сих пор глядел на нее неспокойно, волновался ее запустением, поведением мужиков – до строгого подчас вмешательства в это поведение, оканчивавшегося иногда неприятностями у мирового судьи.
