– Я тебе показывал на плане, как растрескались и раскрошились наши владения. То же самое, брат, и со всеми помещиками, и с крестьянством. Мужики здешние просто воют от чересполосицы, от невообразимого хаоса, в котором очутилась земля после освобождения. Так превосходно устроились, что все мешают друг другу, ни пройти, ни проехать – совершенно как среди развалин. Какого же тебе еще нужно «землетрясения»? Почва у нас целыми веками колеблется под земледельцем и стряхивает его с себя. Взять хоть бы твою Лубяницу: в чьих-чьих руках она не перебывала в течение этих ста лет! И купцы ею владели, и дворяне, и мещане, и мужики. Купят, срежут лесишко, снимут два-три посева, потом пустят под покосы. Расчищать лень, глядишь, земля заболотилась, запустовала. И продают ее за что придется.
– Не все же земли продают. Вон Югово – оно больше ста лет держится у Щелкиных.
– И оно накануне продажи. Теперь оно у семи совладельцев – чье ж оно?
– Не лучше было и в старину, – заметил художник.
– Пожалуй, лучше. Тогда был, в сущности, один настоящий хозяин-мужик. Мы владели мужиками, а они – землей. «Мы – ваши, а земля – наша», – это упорно твердили мужики по всей России, и это было верно в том смысле, что один мужик знал землю, один он работал на ней, впиваясь в нее руками, ногами и всей душой. Земля была продолжением мужицкого организма, или он – продолжением земли. Мелкопоместные дворяне, однодворцы – были те же мужики и цепко держались почвы. Но зато чего-чего не натерпелась земля в руках тех владельцев, что сами не работали, а часто и не видали своей земли – вот вроде тебя, художника. То продадут, бывало, имение, то заложат, то в приданое отдадут, то проиграют в карты, опять выкупят, отдадут в аренду. То она в раздел пойдет, то с аукциона. Хозяева поминутно были все новые и новые, то есть все чужие земле, все фиктивные. Мужик как растение – держался крепко, но и мужика беспрерывно стряхивали, переводили, выселяли на новые места. Если ты хвастаешься протеиновой методой, то у нас она всегда была: владелец земли, как Протей, менял свой вид и формы и ускользал от прочной, долговременной, ответственной связи с землей. Освободили мужика – земля совсем зашаталась. И мужику на ней стоять трудно, и барину.
Ни у того, ни у другого хозяйство не держится. Оба бегут в города, как бы спасаясь от настоящего землетрясения…
Полковник помолчал немного, снял белую фуражку и перекрестился на яркую искру, засверкавшую на горизонте. То был новый крест острейской церкви.
– Мы упрекаем мужика, что он вор, что понятия его о земельной собственности слабы. Земля, мол, Божья. За это я первый, конечно, поволоку его к мировому. Но с другой стороны, если вспомнить, в какой школе земельных отношений мужик воспитывался, какие тысячу лет наблюдал картины перебрасыванья земли из рук в руки, то, право, иногда рукой махнешь на него. Где ему было учиться строгим взглядам на собственность? У него рвали, он рвал. Собственность уважает только тот, кто ее имеет, а разве мужик привык иметь землю, действительно ее иметь?
– Позвольте, но ведь есть же у мужиков земля?
– Мирская. Так разве общинное владение могло научить крестьянина чувству индивидуального владения? Совсем напротив. Земля мирская, общая – один этот всенародный факт внушает мужику, что земля ничья в отдельности, что это – правило, а частная собственность – исключение. Раз мужицкая земля «равняется» – она ходуном ходит под ногами, она не имеет истинного, законного, навеки связанного с ней владельца. Можно ли слишком строго требовать от мужика уважения к земельной собственности, раз в самом законе у нас нет ясного принципа ее, раз для огромного большинства нации эта собственность утверждена коммунного типа?
– Вы как будто против общинного землевладения, – заметил я, – но с другой стороны…
– Позвольте-с: а вы не против общинного землевладения? Если бы вы были помещиком, – вам приятно было бы владеть поместьем не одному, а вместе с «миром», с целой сотней дворян вашего уезда?
– Я не помещик и не могу себе представить, возможно ли это.
– Ага, – не можете. И действительно, представить трудно, что это была бы за чепуха. Но для народа мы устроили эту форму землевладения и отстаиваем ее горячо.
– Но ведь общину’ создал сам народ, – заметил художник.
– Старое заблуждение. Помолчи, ради Бога, не обнаруживай своего невежества.
– Но если вы против мирского владения, – сказал я, – то не сами ли вы только что говорили о землетрясении, о том, как ваши деды перебрасывали из рук в руки свои земли путем продажи, залога, аукциона, аренды, проигрыша и т. п. По-видимому, вы и против частного землевладения, против земельной собственности вообще?
