– Что вы, Бог с вами! Нет-с. Я не о себе говорю. Я чувствую себя хозяином своей земли и им останусь. Я ни одной пяди своего родового не продал и не продам. Но я не только землевладелец, а и земледелец. Ради земли я службу бросил, испортил карьеру, я двадцать лет бьюсь как рыба об лед и, слава Богу, существую. Я люблю хозяйство и жертвую ему всем – вот мое право собственности. И когда я вижу, что мои соседи продают за что попало прекрасные родовые гнезда кулакам… Тпру, дьявол!
Последнее относилось к лошади. Бричка встала. Оказалось, что Горбач «рассупонился», хомут у него съехал набок. Полковник передал мне вожжи, слез, затянул хомут, подтянул чересседельник. Кстати набил себе трубочку из кисета и закурил.
– Экая благодать – погода-то! Еще денька два, и жать пошлю. Довольно барышням бегать с тобой, художник, на озеро.
– При чем же барышни? – спросил художник.
– Вместе с солнцем – на ниву пойдут. Они жнут получше баб здешних. Мы все работаем, не позади работников, а впереди.
– По учению Толстого?
– Нет-с, по горькой необходимости, дружок. За пятнадцать лет до учения Толстого и раньше даже смоленского Энгельгардта я «сел на землю». Разулся, что называется, и начал работать, как и многие мелкие помещики. Этого рода толстовство у нас всегда было – только не кричали об этом, потому что это не фантазия.
«Дядя» влез в бричку, и мы покатили дальше среди волнующейся ржи с яркими васильками и плохих, едва выскочивших овсов. На синем горизонте, за ближними лесами, открылось прелестное нагорье Великолуцкого уезда.
– Запомни, племяш, – обратился «дядя» к художнику внушительно. – Все человеческие беды происходят от земельного расстройства, от невеликодушного, нечестного обращения к природе. Я это имею право говорить, я работаю и берегу землю. Я беден и никогда не буду богат, но чем больше живу, тем глубже чувствую, что земля как была вечной матерью всего живого, так ею и останется. Протеиновые бредни свои – оставь их, пожалуйста. Воздухом, друг мой, не подменишь земли, как пытаются твои англичане. Это химера.
– Почему химера? – опять заспорил художник. Ведь воздух – океан азота, углекислоты, водорода. Все составные части пищи плавают в воздухе, и в количестве безграничном. Стоит найти секрет соединить их.
– Оставь, оставь! – страдальчески простонал дядя. – Что ж из того, что кругом азот? Ведь прямо из воздуха ты не укусишь этих белков и углеводов? Ась? Не укусишь ведь? Потребуются, стало быть, машины для превращения этих газов в нечто съедобное? Потребуется примесь минеральных солей и все прочее? Ну-с, так я тебе скажу, что нечего твоим англичанам ломать голову, все эти машины давно придуманы и уже действуют.
– Как так?
– Они придуманы миллионы лет тому назад самим Создателем. Эти машины для выделения хлеба из воздуха – наши злаки и другие питательные растения. Неужели тебе нужно это объяснять? Вот эта рожь, овес, гречиха, горох – ведь они и есть аппараты, и как раз для добывания белков и углеводов, только естественных, а не искусственных каких-то. Эти машины действуют с тех пор, как мир стоит, – уход за ними очень прост и доступен всем, – не англичанам только, а хотя бы неграм или патагонцам. Что же еще сочинять и зачем?
– Сравнение счастливое, – сказал я, – но, однако, за целые тысячелетия обладания этими естественными «машинами» – вот этой рожью, овсом, горохом – народ не обеспечил себя от голодовок.
– Так! Но почему не обеспечил? Поймите же вы, ради Бога, что если эти природные, Богом созданные машины не выручили мужика, то не выручат его и искусственные. Англичане отобрали землю у ирландцев, – но если они отберут у ирландцев и твои искусственные машины – что будет толку? А кто поручится за почтенных ландлордов, что они не сделают этого?
– Но если бы добиться того, – возразил я, – чтобы машины для добывания белков были общедоступными, чтобы отнять их было нельзя?..
