– Да уж чего общедоступнее – рожь, гречиха. А я тебе говорю, что все это вздор и кощунство перед Творцом. Прежде чем мечтать о фабричном хлебе, нужно убедиться, хорошо ли мы использовали древний, естественный способ земледелия. Потому что, ведь если исковеркать твои стальные машины, если лишить их условий работы, – вряд ли они дадут тебе хоть корку хлеба, даже протеинового… Друзья мои, взгляните же на дело хоть раз в жизни просто, без этих вычур. Жизнь на земле – не со вчерашнего дня, и она имеет вечные, превосходные способы обеспечения, легкие, всем доступные. Ты кладешь в почву зерно и через известное время снимаешь – смотря по искусству твоему – десять, двадцать, сто, тысячу зерен. Нам дан готовый, непостижимо таинственный, прямо волшебный механизм – простое зерно, – только поставьте его в необходимые условия работы, и он начнет действовать. Дайте ему, сколько нужно, влаги, тепла, света, минеральных солей, воздуха – и он сам из всего этого, как химический прибор, приготовит вам пищу. Конечно, к зерну нужны известные прикосновения, но ведь и к талисману в сказке нужно было прикоснуться. И Аладдинова лампа, и волшебное кольцо, и шапка-невидимка были ни к чему, если не трогать их. В зерне мы имеем поистине магическое орудие жизни, кусочек материи, в который Господь вдохнул способность кормить нас. Не ясно ли, что основной вопрос человеческого рода в том лишь, чтобы у каждого были в распоряжении вот эти маленькие механизмы и необходимые условия для их работы, т. е. нужное количество почвы, влаги, воздуха, света. Из этих условий последние, т. е. влага, воздух, свет, у нас общие, всем более или менее доступные. Стало быть, весь вопрос в почве. Ее хватило бы на всех, но она не свободна, как другие стихии. Она запутана, отягощена правами и обязательствами, связана, часто парализована. Ни мужик, ни большинство помещиков не умеют и не могут дать полный ход этой чудной машине, зерно работает у них вяло и часто совсем бездействует. Смотрите, какие поганые овсы, – это у сукинских мужиков. Деревня лежит между двух озер, рыбы сколько угодно, кругом леса, положение прямо райское, а у трех дворов одна курица осталась. Все оттого, что корень нашего существования – зерно хлеба – у них не обеспечено, не сосет землю, а гниет в ней. Мужик до невероятного безобразия в нашем краю испакостился, опаршивел. Он пьяница, и вор, и глубокий невежда, и несчастный из несчастных. Дайте ему теперь протеиновую машину – он пропьет ее или заложит у булыни, как пропивает он землю и зерно, не умея соединить их прочно.
– Что же, по-вашему, нужно? – спросил художник.
– А уж один Бог знает что. Я ведь не химик, ничего не предлагаю. Я деревенский житель и чувствую, может быть оттого, что люблю землю всем сердцем, – чувствую горько и больно, что земля обижена, что с нею поступают неблагородно, не по-божески. Ее теребят и рвут из нее, не дают ей жизни. Как сильная корова заливает молоком теленка, земля могла бы дать такое обилие пищи человеку, что он мог бы захлебнуться у груди ее. Но для этого нужно, чтобы ее не тревожили, не изнуряли. Я еду теперь по земле моих предков, и мне жаль глядеть на нее. Если бы от меня зависело – я всей земле дал бы волю. Какую волю – я плохо сознаю, но чувствую, что она в ней нуждается. Надо повернуть ее как-нибудь так, чтобы она служила человеку так же вольно, непринужденно, могущественно, как остальные стихии – вода, свет, воздух. В этом основной вопрос народный, а ты уповаешь на какую-то протеиновую машину.
– Я вовсе на нее не уповаю, – сказал художник. – Но раз нет подходящих условий для зерна…
– То, – перебил дядя, – не будет их и для стальной машины. Раз у нас не хватает разума, веры в Бога и жалости друг к другу…
Но тут из-за поворота дороги раздался звон колокольчиков, внезапно выехала щегольская тройка нам навстречу.
– Батюшки! Я к Андрей Сергеевичу, а он сам навстречу!
В коляске сидел щегольски одетый, в ослепительно-белом офицерском кителе наш становой пристав, Густав Степанович. Превосходно выбритое лицо его лоснилось счастьем. Он тотчас засыпал полковника вопросами и местными новостями. Из них самая важная была та, что нам дальше не стоило ехать. На Грыму прорвало плотину, и чтобы добраться до Лубяницы, пришлось бы сделать верст тридцать в объезд. Пришлось отложить поездку и вернуться домой – в очаровательном обществе Густава Степановича, который именно к нам и собирался. Он ухаживал за одной из хорошеньких кузин художника – Машей.
– Ну, уж раз мы встретились, – сказал «дядя» становому, – позвольте вам пожаловаться. Мне просто житья нет от моих мерзавцев.
– То есть от кого же-с?
– Да от сукинских мужиков. Представьте, – иду вчера на Коровий клин – вы знаете? К Егорьевскому мосту, там у меня лесок. Два дубка срублены! Два пятивершковых дубка, и след виден на Пахомово…
– Вы же говорите на сукинцев?
– Ну, конечно. След – для отвода глаз. Я сейчас же догадался – это Назаренково дело. Послал работника разузнать, – Назаренок пьян. Его дело.
– Расследуем. Но если бы знали да ведали, какой я вам сюрпризец везу… От мирового.
