Весенние ветры поднимают пыль. В подвале дома у нас был свой чулан, пока подвал окончательно не затопило. Теперь там обитают только коты, шастающие по трубам у потолка. Учусь топить титан. В Северном море затонул «Комсомолец». Газетные описания пожара в машинном отделении. Труба у нас развалилась, и ветер, дующий с неудачного направления, выгоняет дым и огонь обратно в кухню. Устраиваю лёгкую панику. Впрочем, отец отправляется на чердак, и приваливает к лопнувшей бетонной плите железный лист – всё легче. Отец же активно использует керосин для растопки. Местное телевидение показывает агитационные ролики об опасности пожара. Взрыв печки, охваченный огнём дом, горящие люди, выскакивающие на улицу и катающиеся по земле. И я опять устраиваю авралы. Впрочем, и без керосина растопка идёт нормально. Ёлка после Нового Года исчезает в топке. Есть своя магия у огня. Надо только к ней привыкнуть. А местное телевидение продолжает назидать – вот пьяные утонули в Зее, и трупы в морге надо показать крупным планом. Особенно лица. Вот авария, битые в хлам машины. Ходим на развалины старой казармы. Соседняя заколочена – на консервации. Из станицы ездит небольшой мусоровоз ГАЗ, а гарнизонная мусорка – аккурат у нашего дома. И там приходиться регулярно бывать с мусорным ведром. Мусорка горит. Кто-то из соседских мальчишек гасит бак из найденной стеклянной банки. Подключаюсь к тушению. Наконец, раздаётся шипение и вверх уходит фонтан пара. Это лопнул мяч. Но огонь потух. Возвращаюсь домой, и рассказываю матери, как удалось спасти дом от гибели в огне. Мать хохочет до слёз. Я в недоумении – как же так, всех спасли, пожар погасили… Не дали на дом перекинуться. Переговариваюсь с соседскими девчонками через стену. Под слоем обоев выявлена неровность, и в ней некогда была розетка. Через неё переговариваться вполне сносно. Налаживаю связь с соседскими девочками – болтаем довольно часто. Стенки в комнате нет – две фанерки, оклеенные обоями. Делюсь мыслью с соседом, а он рассказывает, как они отодрали фанерку, а из-за неё крысиные яйца посыпались. Потом подходит к подвалу, показывает и изрекает: «А там г…о!» Дружно ржём. И опять повторяет. Зимой кидаем снежки по нижнему стеклу в подъезде, пока оно не треснуло; и дружно разбегаемся. Впрочем, и без нас очень много треснувших стёкол, залепленных полиэтиленом. Двойные двери в подъезде обиты тканью и ватой, и с пружинами, но всё равно холодно. На площадках – снарядные ящики, иногда тоже обитые утеплителем. В них хранятся лук и картошка. Протискиваться мимо по лестнице довольно сложно, равно и в квартиры. Отцовский сослуживец рассказывает, как пришёл на обед, через полчаса выходит – а четырёхсоткилограммового ящика уже нет! Унесли… На соседней станции – места лишения свободы. Когда кто-нибудь сбегает – гарнизон приводится в состоянии тревоги: охраны-то никакой нет, а все офицеры на службе. Освободившиеся не всегда едут домой, а оседают здесь, остаются работать. Во время хоккейного матча местные заводские свистнули часы – пришлось аккуратно напомнить. Велосипеды угоняют регулярно. Исчезает и отцовский, на котором мы ещё по Одесскому военному округу колесили. Потом возвращается, но уже без переднего тормоза. Чтобы опять исчезнуть. И было их в те годы несколько, покупаемых, и исчезавших. Местный оперативник, отслуживший в десанте, часто брал офицеров с собой. Облава на местных танцах, половина велосипедов – краденая. Знал всех. Его тоже знали… У соседа снизу угнали в обед мотоцикл с коляской – старый чёрный «Иж». Сосед сразу направился на речку с двустволкой, мелкой дробью зарядил. Раз полянку прошёл, вторую, третью… Вот и мотоцикл, и подросток на запчасти разбирает. Как в классике жанра, заряд лёг пониже спины. А как незадачливый угонщик надумал прийти в поликлинику – его уже оперативник дожидается. Один из счастливых эпизодов…
Впрочем, и мы, что те велосипеды, исчезаем в недрах больниц. Иногда врачи возвращают нас, без ручного тормоза, без фонарей. Но ездить ещё можно. Но и это ненадолго.
