«Дьявол» шел впереди, собранный, ловкий. И веселый. Словно война была его стихией, родной и привычной. Но что он собирается делать дальше? Есть у него план? Он вообще знает, что делает?! Герда сомневалась. В путевой тоннель до Пушкинской хода нет, там – Провал. Служебная ветка в обход Провала блокирована веганцами. К Площади Восстания тоже не сунешься – они попытались, но, услышав выстрелы и взрывы, повернули обратно.
Чудо, что они до сих пор не столкнулись с патрулем веганцев.
Но даже чудо не может длиться вечно.
– Бодрее, бодрее! – покрикивал «дьявол». – Спать будем на рабочем месте!
Герде, наконец, это надоело.
– Подожди, – она остановилась. – Тебя как зовут?
Он повернул голову, замедлил шаг.
– Уберфюрер.
– Как?!
«Дьявол» ухмыльнулся. Сукин голубоглазый сын. Герде снова захотелось приложить его чем-нибудь тяжелым.
– А что? – поинтересовался он невинно. – Ты недолюбливаешь скинхедов?
– Я недолюбливаю шутников!
Таджик молча ждал финала перепалки.
– Но меня действительно так зовут, – сказал «дьявол». Погладил себя по бритому затылку, поморщился. – Я – большой и страшный скинхед. Зови Убером – так короче. А ты – Герда, правильно? Как в «Снежной королеве».
Она оглядела его с ног до головы. Ноги босые, почти черные от грязи, джинсы рваные, голый торс – мускулистый и в шрамах. Бритая голова, щетина и наглая ухмылка.
Девушка пожала плечами. Потом вскинула голову:
– Так теперь ты все помнишь?
– Местами, – ответил Убер туманно. – Местами помню, местами – нет. Я весь такой противоречивый. Таджик, подтверди!
Названный Таджиком невозмутимо поднял брови. Потом отвернулся, словно его это не касалось.
– Видишь? – сказал Убер. – Таджик понимает.
Прежде чем Герда собралась с ответом, скинхед взвалил на плечо заржавленный железный прут, двинулся вперед. Прут был их единственным оружием. Времени на тщательные поиски не было, пришлось схватить то, что под рукой. Теперь Герда тащила медицинскую сумку, Убер – железный прут, а Таджик – невозмутимое молчание.
– Но куда мы…
– Скоро увидишь.
«Так я и думала». Герда покачала головой. Импровизация, нет у него никакого плана. Любовь мужчин к планированию сильно преувеличена.
– А что ботинок у тебя нет – этого тоже вполне достаточно?
Скинхед ухмыльнулся. Голубые глаза блеснули.
– Надо же, заметила.
– Тихо, – приказал Убер. Рослый скинхед мгновенно присел, влился в бетонный тюбинг – с двух метров не различить. Словно тень, а не живой человек.
Герда с Таджиком последовали его примеру – хотя девушка не видела причины…
И вдруг увидела.
Путевой тоннель расширялся здесь до огромного, по меркам метро, открытого пространства. Два путевых тоннеля сходились вместе, уже не разделенные стеной, и бок о бок пронизывали гигантскую пробку из серого крошащегося бетона, чтобы за ней снова пойти каждый своим путем. Межлинейник. Сбойка. Лучи прожекторов расчерчивали пространство на неровные черно-белые участки. Ржавые рельсовые пути образовывали сложный и запутанный геометрический узор.
И там были люди. Герда вздрогнула. Веганцы!
Платформа отсюда видна как на ладони – занимайте места согласно купленным билетам. Герда случайно оперлась на ржавую коробку, заросшую пылью так, что рука провалилась в мягкое… Девушка брезгливо отдернулась, едва не вскрикнув.
Таджик мгновенно зажал ей рот широкой, как Нева в разливе, ладонью. Герда повращала глазами…
Сквозь ладонь не пробивалось ни звука.
– Тихо, – сказал Убер одними губами. Поднял заржавленный прут. – Сюда, за мной.
Пути отхода перекрыты веганцами. Герда в отчаянии огляделась. Ничего не поделаешь. Теперь волей-неволей придется ждать – и смотреть.
Перед самой войной на Достоевской – мрачной, унылой станции, заброшенной так давно, что на Владимирской уже и забыли, когда это случилось, – приморцы устроили военную базу. Местные наотрез отказывались ходить на эту станцию, кроме пары-тройки отмороженных. На Владимирской о станции-соседке ходили нехорошие слухи…
Недавно произошел жуткий случай. Трое путников, решив сэкономить на проживании, остановились на пустой Достоевской. Разбили лагерь, зажгли карбидку, приготовили горячую еду. Люди опытные, у каждого оружие.
Утром патруль, отправленный на поиски, нашел место стоянки. Все было на месте: спальные одеяла, вещмешки, продукты, личные вещи, даже карбидка все еще горела, в котелках лежал ужин, к которому едва притронулись…
Все было на месте. И только люди исчезли.
Потом их нашли. Одного в дальнем тупике, второго в служебном помещении вентшахты, третьего – у гермозатвора, с ободранными до крови пальцами. Бедняга пытался выбраться на поверхность.
На всех телах были следы ударов пожарным топором.
Ходили слухи, что несколько раз рядом со станцией замечали унылую, сгорбленную фигуру человека в сером пальто. Он кашлял.
Кто-то говорил, что сквозь человека просвечивала стена.
А еще кто-то видел у него в руке топор. Тот самый. Пожарный.
Так что решение приморцев разместить контингент на Достоевской местных озадачило. Отговорить их не удалось.
Теперь приморцы были в плену или мертвы. А с ними и моряки.
