– Я соседка, хозяйка дома приедет только через два дня, вот с ней будете договариваться дополнительно о том чтоб остаться подольше.
– А чья это машина и снегоход? В доме еще кто-то живет? – Сондрин задала вопросы просто на автомате, из любопытства.
– Да, в доме живет мужчина, он арендует весь второй этаж, встретитесь вечером, скорее всего, сейчас его нет, он на прогулке.
Сондрин насторожилась. Никаких встреч она не планировала и не собиралась выползать из своего временного гнездышка. Правда, надо было поесть, но это спорно, возможно выберет время для этого. Еда никогда не было первоочередным действием. Вечер как-то быстро накрыл все вокруг дома, снега уже почти не было видно, только ветер разгулялся сильнее. Сондрин стояла у окна и смотрела на то, как гнутся елки. Слышала как вернулся постоялец с прогулки и то, как лебезила Карина с ним, явно пытаясь угодить. Телевизор работал весь вечер и Сондрин так и не смогла сходить на кухню поужинать. Аккуратно вынула хлеб и тихонько его жевала, сидя в кресле. На столике лежал журнал, видно было, что ему не меньше полугода, открыла и увидела такие знакомые черты лица. Он улыбался, в белой тенниске, на яхте с очередной из своих пассий. В такой вечер, здесь, на краю земли, она почувствовала себя такой одинокой и брошенной. Сердце внутри больно-больно сжалось. Девушка закрыла глаза и слезинка тихонько поползла по щеке. Вновь вспомнила все что было, вспомнила, как перевернули журналисты ее интервью и сколько всего было придумано сверх того, что она говорила, каким монстром они представили его обществу и с каким презрением он смотрел на нее в последний раз. Ослепленная своим страхом и ревностью она действовала просто по-идиотски. И вот вновь напоминание, даже здесь. Пока не увидела, не осознавала, что до сих пор помнила и до сих пор больно. Как-то странно больно, словно осторожно ножом провести по коже. Не резко, а очень неприятно и глубоко. Потери… Особенно те, в которых виноваты сами, режут поглубже и посильнее любого лезвия. Хотелось выть, упасть на пол и выть, но она тихонько закрыла журнал и продолжала смотреть на то, как ветер гнет елки к земле, завывая и перемешивая ее слезы со своим снегом.
В дверь тихо постучали. Сондрин ненадолго задремала, встала и поплелась открывать. На пороге стоял мужчина, ему было не меньше сорока, черная щетина, такие же черные глаза. Взгляд был веселым и открытым.
– Мне сказали что вы заселились, так скучно, давайте выпьем чаю, обещаю, никаких пошлых намеков, даже можете не разговаривать со мной, просто посидите в одной комнате. Мне так сложно одному пить чай.
Она смотрела на него и мало что понимала из того, что говорит, акцент у него был просто ужасным.
– Простите, я вас так плохо понимаю.
–О, простите, я плохо говорю по-английски, знаю французский, но здесь это редкость.
– Вам повезло, – она перешла на родной язык, чем сильно порадовала гостя. – Я француженка и родилась я в Париже.
– Оооо, – его радости не было границ. – Как же приятно поговорить с человеком, который может полностью тебя понять, – говорил быстро и четко. – Что вы здесь делаете, здесь, на краю мира?
ЕЕ новый знакомый был очень эмоционален, когда он высказывался говорило все: и глаза, и руки, и каждый мускул тела. Она смеялась и, если быть откровенным, он был настолько нейтрален, что ни одним намеком, ни одним жестом не дал усомниться в том, что не имеет на нее никаких взглядов и от этого было легко, спокойно и свободно. Просто как старый знакомый, хотя виделись они всего ничего, лишь пару часов.
Буря бушевала всю ночь, зато к утру, после выпадения большого количества снега, наступили первые непродолжительные морозы. Природа надела белую шубу, снег засыпал пустые полянки, деревья нарядились в пышные белые наряды, лесные тропинки стали непроходимыми, на лед лег снежный покров. Зимняя природа стала тиха и безмолвна, только слышно редкое щебетание зимних птиц, и сухой хруст веток в зимнем лесу. Она выглянула в окно и ахнула. Непременно надо было сходить на прогулку, ведь никогда еще она не видела такой красоты, вот так прямо под рукой, чтобы можно было потрогать, можно было вздохнуть.
