– Лучше добей, ты вчера почти это сделал.
Он нагнулся, вцепился ей в волосы, направил голову так, чтобы она смотрела на него.
– Так сладко знать, что ты получаешь наказание за все, что ты сделала, – она смотрела как ненависть исказила его ангельские черты лица. – Жаль, что не могу прикоснуться к тебе физически, знаешь почему? – он дернул ее за волосы сильнее, разглядывая залитое слезами и искаженное болью ее прекрасное лицо.
– Нет, не знаю. Что может тебя остановить в твоем безумии?
Он смотрел на нее, успокаиваясь, затем оттолкнул от себя, отвернулся, взъерошив волосы и выдохнул.
– Боюсь не остановиться, самое правильное будет подарить тебя, – он повернулся. – Это, отчасти, тоже причина, по которой я не могу трогать тебя, ты больше не принадлежишь мне, сегодня утром я подарил тебя. Пока не оговорил условия, но к обеду ты покинешь дом.
– что?! – она расплакалась еще сильнее, прекрасно понимая, что это правда и она ничего не сможет сделать. Ее охватил ужас от мысли, что ее просто передали другому мужчине, который будет использовать ее по-своему, а он, Себастьян, больше никогда не появится в ее жизни.
– ты не освобождаешься от приговора, просто будешь находиться другом месте, – он сказал, не поворачиваясь, и ушел, прикрыв за собой дверь.
Сондрин сидела на кровати и было такое чувство, что она упала в водоворот. Мир вокруг куда-то провалился и дышать стало сложно. Она – разменная монета в чьих-то удовольствиях.
Ей всегда нравилось как зимним утром, в легкой дымке, выглядит лес, сонные ели еще не проснулись, они стоят и досматривают увлекательные сны о том, как олени несут остатки северных ветров и они дремлют, мечтая о воссоединении. Она стояла на пороге большого дома Альфреда, сегодня, впервые за большой промежуток времени, ей позволили выйти на воздух, как обычно, её неизменный аксессуар мирно присутствовал на ее шее, она не касалась его, потому как прикосновение было чревато… В свое время ее очень хорошо этому уже научили. Хрустящий, только что выпавший снег, и небольшой утренний морозец порадовали. Близились новогодние праздники. Как же она их любила, обычно собиралась шумная, веселая компания ее однокурсников, девчонок, друзей и последние ее праздники, как бы она не пыталась, ее не оставляли одну. И вот теперь праздник был не такой как хотела она, а такой, как планировали другие, и гости были тоже другие, люди, о которых она слышала из новостей, смотрела по телевизору, но которые были так далеки ей. Тот, кому он ее отдал, был Альфред, это была скорее условная передача, так как Альфред относился к ней очень трепетно и без намерений, словно к фарфоровой кукле, которую надо беречь. Девушка шла по зимнему лесу по предварительно очищенным дорожкам и дышала этим чистым морозным воздухом, печально улыбаясь. Сейчас почему-то особенно вспомнилось, как они с девчонками дурачились и прыгали на кроватях, как затаскивали тяжеленую елку, которую почему-то выставили во дворе и не занесли в дом, как доставали игрушки, трепетно вытаскивая их из ящика. Она улыбалась, кутаясь в большую теплую шубку, которую Альфред принес накануне, намекая на то, что ей разрешены прогулки. Услышала сзади шаги, испугалась, но, повернувшись, успокоилась. Альфред, одетый в широкую куртку, теплую, вязаную тинейджерскую шапку, догонял ее.
– Прекрасное утро, – подошел и протянул ей руку для утреннего приветствия. – Ты не поставила никого в известность, так не стоит делать, хотя бы я должен знать где ты.
– Извини, – протянула руку в ответ. – Я думала, что могу гулять в пределах периметра.
– Да, можешь, конечно же, – он задержал руку в ее руке. – Я не убиваю обычно своих женщин за такие нарушения.
– Своих?
Он улыбнулся.
– Да, сейчас ты моя, и хоть я и считаю тебя своей гостьей, все же у нас с Себастьяном есть много общего, мы неисправимые собственники. И ты сейчас моя.
– А за какие нарушения ты убиваешь своих женщин? – она посмотрела на него и плавно вытащила руку.
– Физически я не убиваю никого, могу, конечно, быть достаточно жестким, но в основном это психологические воздействие, я считаю, что психика может разрушить тело гораздо круче, чем мой хлыст. Хлыст – это скорее экзотическое наказание, игра, в которую хотят играть обе стороны.
– Почему же тогда он такой? – она укуталась сильнее и пошла, иногда задевая заснеженные елки.
– Он такой же, только воздействия на психику у него гораздо хуже, он разрушает навсегда, безжалостно и жестко. Дело в том, что после того, как появилась ты, он изменился и не в лучшую сторону. Разработку этой системы он начал давно, еще лет 7 назад, но применялась она только на тех , кто осужден посмертно, и особо опасных преступников, это сложная система, она комплексная. Там еще применяется корректировка, она у тебя отключена и это благо. После нее человек становится апатичным, можно сказать растением, он забывает практически все, больше он ни к чему не стремится.
– Так я на лояльной программе? – она печально засмеялась. – Оказывается, может быть еще хуже?
