Роберт показал мне сложные прыжки и повороты, пытаясь, словно молодой петушок, произвести на меня впечатление, и я беззаботно смеялась, запрокинув голову, а потом стала кружить по другой половине комнаты, исполняя причудливые фигуры. Затем мы встретились, он снова обнял меня, крепко прижал к своей груди, осыпая меня похвалами и поцелуями, и, подняв меня высоко-высоко, закружил по покоям, а я себя не помнила от счастья. Мастер Эдни, знакомый с обычаями королевского двора, держал в руке большую желтую шелковую кисточку, доставая до которой, Роберт демонстрировал, как ловко и высоко он может прыгнуть. Я хлопала в ладоши и кричала «браво» каждый раз, когда Роберт кончиком башмака касался заветной кисточки. Потом супруг подхватил меня на руки, и мы танцевали до тех пор, пока нам обоим не стало дурно, и мы со смехом повалились на кровать.
Роберт прильнул губами к моим губам со страстью, на которую я уже не рассчитывала. Он велел мастеру Эдни, его помощницам и Пирто оставить нас наедине и склонился над моими грудями, красоты которых не скрывал низкий вырез наряда. Как только за ними закрылась дверь, он нежно перевернул меня на живот и распустил шнуровку моего корсета, приподнял платье и снял с меня плотные фижмы и многослойные юбки из тафты. Затем он снова уложил меня на спину и поцеловал, бережно стягивая оставшуюся на мне одежду так, чтобы не порвать ее и никоим образом не испортить. Он даже встал с кровати и осторожно повесил мое платье на спинку стула. Вернувшись в постель, он снова заключил меня в объятия. Мы любили друг друга так нежно и так страстно, что я невольно вспомнила наш медовый месяц в Хемсби. Я плавала в океане счастья, чувствуя на себе тяжесть его разгоряченного тела, прикосновения его обнаженной кожи, губ и рук, которые вновь убедили меня в том, что я любима и желанна. Тело его было настолько горячим, что я буквально ощущала, как мой возлюбленный сгорает от желания, столь сильного, что мне казалось, будто и сама я обращусь в пепел. Засыпая, я положила голову ему на грудь и слушала биение его сердца, звучавшее в моих ушах нежной колыбельной. Я истово молилась о том, чтобы после этой ночи мы с ним могли бы все начать заново.
Но на это мое платье также впустую были потрачены время и деньги. Мне удалось лишь издалека поглядеть на процессию, двигавшуюся по улицам города, мне не нашлось места в Вестминстерском аббатстве, так что самой коронации я не видела вовсе. Я вынуждена была наблюдать за церемонией из окна дома, в котором я была нежеланной гостьей, а не из первых рядов вместе с благородными и знатными гостями, как обещал мне Роберт.
Когда я спустилась вниз, сияющая и прекрасная в своем наряде цвета яркой сирени и серебряных кружевах, украшавших мои плечи и голову, Роберт взял меня за руку и повел в гостиную. Присев у камина, он тихонько объяснил мне, что я буду наблюдать за процессией из окна своей опочивальни. Он боялся, что давка в самом аббатстве и натиск кричащей и ликующей толпы снаружи попросту выбьют почву у меня из-под ног. Он сказал, что к таким столпотворениям я не привыкла, а он не сможет быть со мной рядом и защищать меня, поскольку принимает активное участие в церемонии и должен присматривать за всей процессией. Пирто же не справится с подобной задачей, а выделить мне в сопровождение кого-нибудь из своих слуг он не может. Он заверил меня, что я не многое пропущу и что после церемонии большинство гостей мне даже позавидуют, потому что в аббатстве все будет скучно и неинтересно. Самым ярким событием этого дня будет именно шествие, а им я смогу насладиться и глядя из окна, что гораздо приятнее, нежели толкаться локтями в толпе за заграждением под оглушительные крики черни, где каждый крестьянин сочтет своим долгом оттоптать мне ноги. Кроме того, среди желающих поглазеть на торжественную процессию наверняка найдутся и ловкие карманники, которые могут выбрать меня своей жертвой. Роберт обнял меня и прижал к себе так же крепко, как этой ночью, осыпая мое лицо и шею поцелуями. Он пообещал, что, проезжая мимо моего окна, обязательно взглянет в мою сторону и пошлет мне воздушный поцелуй.
Вот так, из окна обычного городского дома, я увидела Елизавету Тюдор в третий раз. Окруженную ликующей толпой, ее несли в великолепном золотом портшезе слуги в малиновых ливреях под звуки золотых фанфар и восхищенные крики жителей Лондона. На принцессе были роскошное платье из золотой парчи, расшитое витиеватым серебряным узором, и отороченная собольим мехом королевская накидка, а ее распущенные рыжие волосы были украшены сапфирами, рубинами и жемчугом. Люди плакали и кричали от радости, протягивая к ней руки, будто желая коснуться и обнять покрепче, некоторые даже прорывались за ограждение, чтобы преподнести ей скромные дары, которые она принимала с таким достоинством, словно к ее ногам складывали все драгоценности мира, по сравнению с которыми меркли и самоцветы, и роскошные меха.
