И тогда я стала слать Роберту одно письмо за другим, превратившись в настоящее наказание за ошибку, совершенную им в юности. Я целый месяц писала ему, тратя много денег на бумагу, чернила и гонцов, которых я отправляла в Лондон по два, а порой и три раза в день. Я платила им сверх всякой меры за то, чтобы они доставляли Роберту мои письма, невзирая на обстоятельства, даже в том случае, если ему в тот момент неудобно будет принять посланца. Они должны были разыскивать моего мужа в дворцовых коридорах, на пирах, за игорным столом, на теннисном корте, в конюшнях, где он седлал лошадь перед каким-нибудь турниром, на примерках новых нарядов у его портного… Один смельчак как-то даже передал мое послание Роберту, когда тот облегчался. Именно это стало для моего супруга последней каплей, и он прислал мне короткую весточку о скором своем приезде только лишь ради того, чтобы я перестала ему писать.
Пока он завершал не терпящие отлагательства дела в столице, я занялась украшением своих покоев оставленными мастером Эдни вещами, неукоснительно следуя его советам. Я развесила повсюду маленькие фонарики из синего, зеленого, желтого и розового стекла, украсила стены «сетями» из синей материи, расшитой жемчугом, а к потолочной балке прикрепила крошечных цветных рыбок и нити жемчуга, кораллов и хрустальных бус. Я наняла чудесного повара, прославившегося великолепными десертами, и велела ему приготовить для нас вкуснейший ужин, дабы доказать Роберту, что я умею вести себя как придворная дама и могу принять его как подобает. Этот повар должен был сделать разноцветные конфеты в форме ракушек, рыбок и прочих обитателей морских просторов. Также из Лондона ко мне приехал слепой арфист, которого мне порекомендовал мастер Эдни, зная, что я не захочу сверкать голой грудью, покрытой лишь капельками хрустальных бусин, в присутствии посторонних. Кроме того, добрый портной оставил мне новое постельное белье из зеленого, синего и кораллового атласа, расшитое золотыми и серебряными рыбками. К нему прилагался балдахин с полупрозрачным пологом, украшенным рыбацкими сетями и жемчугами.
В день приезда Роберта я, чрезвычайно взволнованная, расхаживала туда-сюда по своим покоям, шелестя тяжелыми юбками. Они хрустели и шуршали на каждом шагу, словно волны, накатывающие на морской берег, как и задумывал их хитроумный создатель. Я нервно потирала руки и изо всех сил старалась не грызть ногти и не играть с жемчугом, украшавшим мои волосы.
Я даже придумала особую речь для встречи мужа. «Знаю, я совершала ошибки, – хотела сказать ему я ровным тоном, но уверенно. – Я не должна была пытаться стать той, кем не являюсь. Но я так сильно хотела вернуть к жизни любовь, которая соединила нас когда-то, что готова была пойти на все, даже потерять себя, став совсем другой. И я ошиблась. Да если бы мне это удалось, разве ты любил бы меня тогда? Ведь когда любишь, не видишь в предмете своей любви недостатков, закрываешь глаза на все привнесенное – помаду, драгоценности, роскошные наряды. По-настоящему можно любить лишь то, что создано самой матушкой-природой, а для нее все одежды излишни».
Я представляла в своих солнечных мечтах, как он, услышав эти искренние, сердечные слова, начинает раздевать меня, затем обнажается сам и несет меня в постель, где мы страстно любим друг друга, как в былые времена, и наслаждаемся теплом тел друг друга, как тогда, лежа в холодных солоноватых водах прибоя в Хемсби.
На этот раз я хотела показать Роберту, что могу быть собой, но более
Но когда Роберт посмотрел на то, как я танцую и кружусь перед ним под звуки арфы, он расхохотался, как будто не видел прежде сцены смешнее. Он согнулся от смеха пополам, хлопал себя по коленям, задыхался, пока не покраснел и не стал хрипеть, хватая ртом воздух. Когда он вновь обрел дар речи и утер выступившие на глазах слезы, то сказал, что «хоть я и разрисовалась, как шлюха, но все же больше похожа на дешевого шута». Затем его веселье внезапно сменилось гневом и он стал отчитывать меня, словно проповедник, за это «вызывающе неприличное, похотливое представление». Когда я сообщила ему о своих намерениях, он наградил меня уничижительным взглядом, от которого я ощутила себя крошечной мурашкой под его ногами, и втолковал мне, что «двор – это не бордель и придворные дамы не похожи на разукрашенных трактирных шлюх, какими их представляют деревенские дурочки».
