Теперь я онемела от ужаса, мои губы задрожали, но говорить я не могла, так мне было больно. Слезы заструились по моим щекам, смывая столь искусный грим. Что бы я ни делала, как бы ни старалась, все всегда шло прахом, мне никак не удавалось одержать победу! Я все гадала: за что мне предначертана такая судьба, почему все мои деяния приносят лишь боль и разочарование?
Он повернулся ко мне спиной и ушел, снова оставив меня одну ради того, чтобы вернуться к своей любимой Елизавете.
Я побежала за ним, не думая о том, что посторонние могут увидеть меня в столь непристойном наряде, и крикнула ему вослед, остановившись на верхней ступеньке:
– Ненавижу того человека, каким ты стал! Ты превратился в ручную собачку королевы, она держит тебя на коротком поводке! Стоит ей потянуть легонько за цепь – и ты уже опрометью несешься обратно! Она дразнит тебя лакомствами, а ты танцуешь перед ней на задних лапах!
Он на миг остановился – на один лишь короткий миг, – но так и не оглянулся. Просто замер на месте на мгновенье, а затем молча продолжил свой путь.
– Ты ведь даже не любишь ее, тебе нужно лишь то, что она может дать тебе, то, что она олицетворяет! Как только она сделает то, чего ты от нее хочешь, она утратит для тебя всякую ценность! Превратится в пустое место – прямо как я! Ненавижу тебя, Роберт, как же я тебя ненавижу! – кричала я срывающимся голосом и заливаясь горькими слезами от обиды. – Быть твоей голове на колу, а не на подушке подле королевы!
Как только за ним с грохотом закрылась дверь, я вдруг осознала, что обитатели особняка, собравшиеся внизу, изумленно смотрят на меня, разинув рты. Был там и сэр Ричард Верни – он ухмылялся, и в темных его глазах читалось презрение: он считал меня полным ничтожеством. Рядом с ним стоял Томас Блаунт, прибывший вместе с Робертом, и смотрел на меня так, как смотрят на ярмарочного уродца. С ними были и слуги.
Я униженно вздохнула и прикрыла поблескивающие хрусталем груди. Развернувшись, я попыталась поскорее скрыться, но запуталась в юбках, не удержала равновесия на непривычных каблучках и упала на холодную ступеньку, выставив вперед ладони, чтобы не скатиться по лестнице. Ко мне тут же бросился Томми Блаунт – он в один миг оказался подле меня, подал руку и попытался поставить меня на ноги, но мне было так стыдно, что я оттолкнула его и залилась алым румянцем стыда, проглядывающим даже сквозь толстый слой белил, нанесенных на мою кожу. Я не смела смотреть ему в глаза и, вместо того чтобы поблагодарить за помощь, прокричала юноше: «Не подходите! Не смотрите на меня! Не вздумайте прикасаться!» Затем я убежала в свою комнату, в спешке потеряв одну из своих чудесных туфелек, и, постеснявшись вернуться за ней, попрыгала дальше на одной ноге. Мне хотелось поскорее запереться в своих покоях, чтобы никто не видел моих слез и неосторожным словом не напомнил мне о моем позоре.
Я ворвалась в комнату, как ураган, сорвала с потолка все украшения и синие «сети» со стен, сбросила на пол подносы со сладкими ракушками и летучими рыбками, сдернула с кровати новый чудесный балдахин, разодрав дорогущую ткань так, что великолепный жемчуг, украшавший ее, покатился по полу в разные стороны. Затем я велела слепому арфисту убираться вон и лишь после того, как за ним закрылась дверь, позволила себе рухнуть на кровать и выплакать целый океан слез. Не знаю, что было хуже – мое очередное поражение или толпа восторженных зрителей, видевших, как низко я готова пасть, только бы вернуть себе любовь своего законного мужа. Моему самолюбию был нанесен сокрушительный удар – я сильно сомневалась, что смогу когда-нибудь сойти вниз и показаться на глаза даже кому-либо из слуг, зная, что они все видели (тем, кто не стал свидетелем этой неприглядной сцены, очень скоро о ней взахлеб расскажут очевидцы). Видели, как я разрисовала себе лицо, словно шлюха из подворотни, и, чтобы впечатлить лорда Роберта, обнажила грудь, прикрыв ее лишь россыпью мелких прозрачных бусин. Очень скоро надо мной будут смеяться в каждой таверне в округе, вполне возможно, меня даже наградят каким-нибудь насмешливым прозвищем. Не совладав со своим гневом, я стала собственным злейшим врагом, выставив на всеобщее обозрение свои постыдные семейные неурядицы. Смогу ли я теперь посмотреть кому-либо из них в глаза? Смогу ли без отвращения взглянуть на собственное отражение в зеркале?
