Но леди Джейн Грей, которая превратилась бы в настоящую красавицу, если бы позволила себе хотя бы скромную улыбку, была мрачнее тучи. В ее прекрасных глазах блестели слезы, напоминавшие крошечные капельки дождя, и казалось, что она идет на плаху, а не к алтарю. Бедняжка едва могла двигаться в своем вычурном парчовом наряде, расшитом золотом и серебром и украшенном бриллиантами и жемчугами – я не раз замечала, как ее почтенная матушка незаметно щипала и подталкивала свою дочь, журя ее за то, что та ползет медленно, как черепаха. Помню, каким легким и невесомым казалось мне собственное подвенечное платье, несмотря на множество оборок и слоев золотого кружева, – я будто по воздуху в нем летела! Я едва сдерживалась, чтобы не броситься к ней, подхватить тяжелый шлейф и помочь бедняжке, но, зная, что семейство Дадли вряд ли одобрит подобный поступок, осталась стоять на месте, так и не осмелившись последовать велению своего сердца. До конца церемонии я сожалела о том, что так и не решилась поддержать эту девушку.
Ее младшая сестра, леди Кэтрин Грей, вся светилась от счастья. Несмотря на весьма юный возраст – ей было всего двенадцать лет, – она была очень бойкой и привлекательной; по ее плечам расплескались задорные каштановые кудряшки, а в невероятно живых глазах пылала страсть к жениху, красавцу лорду Герберту, сыну графа Пембрука. Кстати, и жених и невеста смотрели друг на друга такими влюбленными глазами, что, казалось, только и грезили о том, как окажутся вечером в опочивальне наедине; я и сама была такой нетерпеливой и влюбленной новобрачной. Этими своими мыслями я поделилась с Робертом, надеясь напомнить ему о нашей долгожданной первой брачной ночи, и тут меня ждало ужасное разочарование: оказывается, с этими парами молодых дела обстояли совсем иначе и ни один из заключенных сегодня браков не будет консумирован[19]. Его отец решил отложить этот момент по причинам, которые сам Роберт не назвал, потому что их следовало держать в строгом секрете.
Третью невесту, младшую сестру Роберта, тоже звали Кэтрин, и ей также было двенадцать. Ни она, ни ее будущий супруг, лорд Гастингс, явно не испытывали друг к другу особо пылких чувств, однако друг к другу относились очень душевно и тепло, смирившись с волей властных родителей.
Из всех невест больше всего я сочувствовала леди Джейн, особенно в тот момент, когда в зал вошел Гилфорд, намеренно замерев на пороге, словно живой портрет, чтобы каждый мог полюбоваться его сияющей красотой. Облачен он был в чудесный камзол цвета слоновой кости, расшитый изящными желтыми левкоями и витыми золотыми и зелеными виноградными лозами, украшенными бриллиантами и жемчугом. Каждый его золотой локон представлял собой настоящее произведение искусства – кудри Гилфорда явно были завиты и уложены руками очень искусного мастера. Когда он наконец направился к своей невесте грациозной походкой танцора, в зал вошел и его новый камердинер в ливрее – очередное пополнение в бесконечно меняющейся череде лакеев дома Дадли. Слуга торжественно шествовал в трех шагах позади своего господина, держа белую атласную шляпу с перьями, украшенную желтыми левкоями и лежащую на подушке с золотыми кисточками, похожей на те, на которых выносят обычно королевскую корону.
– Мне кажется или жених и вправду красивей невесты? – вопросила стоявшая рядом со мной пожилая леди в платье из зеленовато-желтой камчатной ткани, подол которого был оторочен собольим мехом. – Очаровательнейший молодой человек! – добавила она, сладострастно облизывая губы, хотя Гилфорд и годился ей во внуки.
– Не всякое хорошенькое личико является свидетельством истинной красоты, – ответила ей я, не сумев скрыть своих истинных чувств.
Однако же я как член семьи Дадли не должна была осуждать своего деверя. И тот факт, что я осмелилась произнести столь нелицеприятные слова в его адрес на его свадьбе, усугубляло мою вину.
– А вы жена лорда Роберта? – спросила моя новая знакомая, поднося к глазу инкрустированный самоцветами монокль, который крепился к поясу украшенной бриллиантами цепочкой; она долго щурилась, изучала меня с головы до пят, после чего вынесла наконец свой вердикт: – Вы хороши собой, но вот манерам еще стоит поучиться. Никогда не высказывайте своего мнения, милая моя, лучше говорите обратное тому, что чувствуете. Ложь сослужит вам намного лучшую службу, чем правда, даже в воскресенье, день Господень.
– Понимаю, – вежливо кивнула я в ответ, – искренность здесь не в моде.
– Дорогая моя, здесь такое понятие никому не знакомо! – воскликнула она, по-матерински умилившись наивностью своей новой ученицы. – По крайней мере в Лондоне, и особенно – при дворе. И помните, что нет человека более лживого, чем тот, кто прикрывается маской искренности!
– Мне кажется, это очень печально, – откликнулась я. – Даже не знаю, сумела бы я выжить в мире, где никому нельзя доверять.
Она с многозначительной улыбкой кивнула и погладила меня по руке:
