– Нет! – Я выдернула свою руку из его ладоней. – Даже не смей заговаривать со мной об этом, Роберт. Выбрось эти глупости из головы, если не желаешь попасть в немилость. Будь уверен, я могу забрать у тебя все, что дала. Как ты возвысился по моей воле, так можешь и низвергнуться обратно на бренную нашу землю – и мой отец сказал однажды матери те же слова, устав от ее настырности и воспылав страстью к другой. То же самое говорю тебе и я. Я не принесу свою власть в жертву плотским утехам, и даже если все же решусь выйти замуж, то все равно не выполню твою просьбу! А теперь уходи! – Я отвернулась от него и, пройдя вглубь комнаты, остановилась у огромного мраморного камина, в воцарившейся тишине постукивая пальцами по синеватому камню.
– Не насладись твой отец этими самыми плотскими утехами, тебя бы на свете не было! – прокричал Роберт.
Я схватила бронзовую фигурку Феникса с полки и швырнула ею в него, но Роберт ловко увернулся.
– Раз ты любишь меня не так сильно, чтобы позволить мне развестись и тем самым исправить глупую ошибку молодости, то
–
Но долго злиться на Роберта я не могла. Войдя в спальню на двенадцатый день после Рождества, чтобы переодеться перед вечерним торжеством, я обнаружила на своей кровати разложенное ярко-зеленое бархатное платье с расшитыми золотом и жемчугами лифом и верхней юбкой. Его высокий воротник с золотистым кружевом, напоминавшим чудесную филигрань, красиво обрамлял мое лицо. Рядом с этим нарядом лежала пара вышитых зеленых бархатных туфелек, на которых поблескивали изумруды, и пара шелковых подвязок для чулок. Там же я обнаружила золотую сеточку для волос и шпильки с изумрудами и бриллиантами, кольца с такими же камнями и чудесное ожерелье с самоцветами, зелеными, как молодая трава.
Когда я оделась и собралась отправиться в тронный зал, на пороге появился Роберт. Он почтительно поклонился мне, неотразимый в своем зеленом бархатном придворном одеянии, сверкающем зеленью изумрудов и радугой бриллиантов. Вдруг он нагло забрался мне под юбки, Кэт и фрейлины ахнули от изумления: да как посмел лорд Роберт столь дерзко обойтись с королевой Англии! Но Роберта это не смутило, он лишь победно улыбнулся, мои юбки зашелестели под его пальцами – это мой конюший развязал подвязку, удерживающую шерстяной чулок. Затем он достал из-за пазухи что-то завернутое в черный шелк и торжественно развернул его.
– Шелковые! – с гордостью объявил он и стал медленно, бережно надевать шелковый чулок на мою ногу, ласково касаясь кожи. Закончив, он вернул подвязку на ее законное место и проделал все то же самое со второй ногой.
– М-м-м! – восхищенно выдохнула я, прикрыв глаза и наслаждаясь касаниями шелка и теплых рук Роберта. – Какие они
– Я лично стану поставлять их вашему величеству, дабы никогда больше грубая шерсть не касалась этих алебастровых ножек! – поклялся он.
Затем он прижал ненужные мне теперь шерстяные чулки к губам и спрятал их за пазуху как «знак благосклонности», поднялся, взял меня под руку и повел в тронный зал, где обещал устроить для меня какое-то особенное представление.
Большие, упругие зеленые бархатные подушки с серебряными кисточками и оборками из зеленой же парчи были разложены на полу для меня и придворных, а зал был украшен хвойными ветвями, обвязанными серебряными ленточками и мишурой. Пол устилал белый бархатный ковер, усыпанный алмазной пылью, которая мерцала в свете сотни высоких белых восковых свечей. Роберт подарил нам настоящую зимнюю сказку. Перед нами возвышался небольшой помост на колесиках, так что его можно было с легкостью выкатить из зала, чтобы освободить место для танцев. Пока что его закрывал от наших взоров зеленый бархатный занавес с серебряной бахромой.
Перед помостом появились музыканты, которые нарядились кустами остролиста, надев расшитые самыми настоящими колючими листочками и красными ягодами падуба зеленые придворные одеяния – зелеными были шляпы, рейтузы и даже башмаки. Низко мне поклонившись, они, изредка вздрагивая от боли, которую причиняли им колючки остролиста, заиграли песню, отлично мне известную – ведь ее сочинил мой отец.
Когда зазвучала музыка, Роберт отпустил мою руку, стал медленно отходить назад, в сторону помоста, и остановился лишь тогда, когда поравнялся с музыкантами и стройными рядами белых свечей. Затем, не сводя с меня глаз, он запел чудесным высоким голосом:
